Меню сайта


Категории раздела
Революция и Гражданская война [64]
Красный террор [136]
Террор против крестьян, Голод [169]
Новый Геноцид [52]
Геноцид русских в бывшем СССР [106]
Чечня [69]
Правление Путина [482]
Разное [57]
Террор против Церкви [153]
Культурный геноцид [34]
ГУЛАГ [164]
Русская Защита [93]


Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 3988


Форма входа


Поиск


Библиотека
 
 
Медиатека
 

Вернисаж

Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz


  • ПОМОЩЬ НОВОРОССИИ ПОМОЩЬ НОВОРОССИИ «Академия русской символики «МАРС» Слобода Голос Эпохи Журнал Голос Эпохи Апсны-Абхазия. Страна души Сайт писателя Андрея Можаева Россия Освободится Нашими Силами Котята Мейн-кун Общественно-исторический клуб
    Приветствую Вас, Вольноопределяющийся · RSS 23.10.2017, 18:27
    Главная » Статьи » Русский Геноцид » Террор против крестьян, Голод

    Александр ПЕТРУШИН.«ЧЕМЯКИНЩИНА»
    80 лет назад, 30 января 1930 года, Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило «Мероприятия по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации». Деревню охватила эпидемия насилия. Но не все в партии поддержали разграбление и уничтожение единоличных крестьянских хозяйств.


    «ЛУЧ СОЛНЦА»

    Так называлась первая в тюменском крае коммуна. Её организовали в августе 1919 года в селе Спасском Соломатовской волости Ялуторовского уезда 70 местных партизан, которыми командовал 28-летний Евстафий Николаевич Чемякин. С ранних лет он занимался хлебопашеством, потом служил в царской армии,воевал с немцами. В ноябре 1917-го возвратился с фронта в родные места, созвал односельчан и объявил им о новой власти — советской.
    Но без гербовой бумаги местные староверы равнодушно восприняли призывы к счастливой жизни, поэтому Евстафий отправился в Омск за документом «на власть». Получил там мандат № 131 от 20 января 1918 года, который «уполномочивал его организовать Совет крестьянских депутатов по Ялуторовскому и Тюменскому уездам».
    Однако совет просуществовал недолго: в июне восставшие чехословаки и белогвардейцы утвердили в крае власть Временного Сибирского правительства, которую сменила диктатура адмирала Колчака. Чемякина посадили в ялуторовскую тюрьму, где он познакомился с Яковом Кистановым, студентом Петроградского университета.
    Кистанов разъяснил сокамернику «социалистическую прирождённость российского мужика и сказочные перспективы единственно возможной формы его существования —коммуны».
    Чемякину оставалось только головой качать да удивляться: как это крестьяне не могли сами додуматься до такого устройства своей жизни?!
    В марте 1919-го всех арестантов-фронтовиков мобилизовали в колчаковскую армию, откуда они тотчас дезертировали и скрывались в окрестных лесах. Так возникла компания дезертиров-партизан, а Чемякин стал в ней за старшего. Когда кавалеристы Путиловского красного полка прогнали белых из уезда, крестьяне в Спасском решились жить коммуной.
     
    Вскоре Кистанова назначили председателем уездного земельного управления, а Чемякина — инструктором по организации и обслуживанию сельскохозяйственных коммун. В своей работе приятели пользовались изданным в феврале 1919 года Наркомземом «нормальным уставом», написанным в духе примитивного коммунизма. «Желающий вступить в коммуну, — отмечалось в этом «уставе», — отказывается в её пользу от личной собственности на денежные средства, орудия производства, скот и вообще всякое имущество, необходимое в ведении коммунистического хозяйства... Коммуна берёт от каждого своего члена по его силе и способностям и даёт ему по его насущным потребностям».
    К концу 1920 года в Ялуторовском уезде было создано двадцать таких коммун, и с этим результатом Чемякин отбыл в Москву на 2-й Всероссийский съезд коммун. Только уехал — в крае вспыхнуло антибольшевистское крестьянское восстание. Свою злобу от произвола продразвёрстки повстанцы выместили на местных коммунистах, но жену и ребятишек чемякинских не тронули: боялись, что, когда сам вернётся, отомстит.
    Стихия кровавого бунта быстро выродилась в политический и уголовный бандитизм. Целый год банда Вараксина держала шатровские коммуны в напряжении, пока бывшие партизаны не выследили по свежему снегу их лежбище и смертельно ранили в перестрелке бандитского главаря.
    При объявленной после подавления крестьянских восстаний в стране новой экономической политике внимание к развитию общественных форм обработки земли заметно ослабло. В изданной в 1924 году книге «Шатровские коммуны — как они есть» Кистанов и Чемякин жаловались на «ликвидаторские
    настроения у отдельных представителей власти по отношению к коллективному движению крестьян».
    Впрочем, перемещение акцента политики партией большевиков с добровольных объединений в форме коммун, артелей и совхозов на единоличные крестьянские хозяйства продолжалось недолго.
    Большевистское руководство, одержимое идеями мировой революции и ускоренного индустриального роста, в очередной раз изменило методы социального переустройства общества.
    После нескольких лет относительно спокойного эволюционного развития в виде нэпа сталинская группировка сделала ставку на репрессивно-карательные меры против различных политических и
    общественных сил.
    Непосредственными причинами, подтолкнувшими власть к расширению насильственной политики, стали экономические проблемы в стране, главным образом в сфере продовольственного снабжения. Несмотря на все попытки большевиков организовать рыночную экономику по своим особым меркам,
    их усилия на этом поприще оказались малоэффективными. К 1928 году советский полурынок, обслуживавший скорее политику, чем экономику, пришёл в совершенное расстройство. Созданный им хозяйственный механизм не обеспечивал и минимальных потребностей государства в зерновой продукции. Поступления из деревни резко сократились ввиду того, что главное действующее лицо — крестьянство — перестало поставлять свой хлеб по ценам, предлагаемым правительством, ожидая лучших условий в отношении спроса.
    Тревожные сигналы с рынка большевистское руководство восприняло в привычной для него манере: оно решило силой отнять хлеб у крестьян. Самым решительным сторонником насилия выступал Сталин. В декабре 1929 года на конференции аграрников-марксистов он заявил: «От политики ограничения
    эксплуататорских тенденций кулачества мы перешли к политике ликвидации кулачества как класса».

    «ВЕЛИКИЙ ПЕРЕЛОМ»

    2 февраля 1930 года ОГПУ издало приказ № 44/21, который предусматривал: «1. Немедленную ликвидацию контрреволюционного кулацкого актива, особенно кадров действующих контрреволюционных и повстанческих организаций, группировок и наиболее злостных махровых одиночек (первая категория).
    2. Массовое выселение из районов сплошной коллективизации наиболее богатых кулаков (бывших помещиков, местных кулацких авторитетов и антисоветского актива церковников и сектантов) и их семейств в отдалённые северные районы СССР с конфискацией их имущества (вторая категория)».
    «16 февраля 1930 года, — указывалось в сводке Тюменского окружкома ВКП(б), — дана телеграмма о подъёме кулаков по всем районам (Тюмень, То0ольск и Ишим входили тогда на правах округов в Уральскую область с центром в Свердловске. — А. П.) и отправке на сборные пункты». Была собрана 1321 семья, около шести тысяч человек. За пределы Тюменского округа только в феврале выслали 5524
    человека; из них 1682 мужчины, 1926 женщин и 1816 детей.
    По состоянию на 5 марта 1930 года через Тюмень пропущено: «16 эшелонов (санных) из 8000 подвод 4424 семьи, 22 107 человек...» Тобольск стали называть «столицей социалистической ссылки».
    «Эшелоны к нам движутся с такой быстротой во времени и с массовым напором, — жаловался в марте 1930 года секретарь Тобольского окружкома ВКП(б) Игнатенко, — что, безусловно, застало нас неподготовленными. Кроме того, мешает страшно чертовский холод, который доходит до 36-37 градусов.
    Приняли мы той публики три тысячи семей, около тридцати тысяч человек. Сейчас идёт спешная работа по подготовке города Тобольска к превращению его в сплошной лагерь для кулачества (до начала навигации на север). Освобождаем буквально всё возможное, даже решили закрыть кино...»

    ПЕРЕРОЖДЕНИЕ

    Казалось бы, пришёл праздник на улицу председателя Шатровского союза коммун: к 1 января 1930 года Тюменский округ Уральской области одним из первых в стране рапортовал о 100-процентной коллективизации единоличных крестьянских хозяйств.
    Однако на душе у крестьянина Чемякина было муторно от того усердия и торопливости, с какими «прирождённые социалисты» сгонялись в «светлое царство коллективного труда». Свой протест против такой политики он выразил 29 марта в «товарищеском письме» секретарю Тюменского окружкома
    ВКП(б) Маркусу.
    «По мере того, как мы объявили добровольность, — писал Чемякин, имея в виду статью Сталина «Головокружение от успехов», опубликованную в «Правде» 15 марта, — крестьяне начали выходить
    из коммун так же, как и были туда завербованы, то есть массами. Отступление получилось прямо ошеломляющее...
    Чем дольше я живу, тем передо мной всё яснее и яснее встаёт вопрос о никчемности коммун и других сложных форм коллективизации... Откуда пойдёт нам хлеб и молоко — из артели, коммуны, ТОЗа (товарищества по обработке земли. — А. П.) или от единоличника, по-моему, всё равно...
    Я считаю, что наша политика сделать деревню социалистической, а нашего мужика-собственника — социалистом не выйдет, и эту политику надо пересмотреть... Некоторые мои прежние утверждения, что крестьянин — это «строитель социализма», — неправильные.
    Теперь в деревне наблюдаешь такие сцены — крестьяне бросились на свой скот и погнали его из колхозов по дворам, крестьянки обнимали коров, целовали их, наговаривали им тысячу ласковых слов вроде: «Милая бурёнушка, заморили тебя, матушка». Глядя на них, будто перерождаешься и думаешь: за
    кем мы гонимся, для чего нам нужен этот собственнический идиот? Лесозаготовки он сделает при любых условиях, на лог заплатит, хлеб и мясо тоже завезёт. Повторяю, что крестьянскую политику надо пересмотреть...»
    Получив это сугубо личное письмо, Маркус быстро сообразил, кого и как можно представить вместо себя главным виновником «головокружения, перегибов и головотяпства».
    4 апреля бюро Тюменского окружкома ВКП(б) постановило: «За антипартийный взгляд, выраженный в письме в окружком в лице его секретаря, за ревизию ленинизма в вопросе организации колхозов и коммун, за сочувствие единоличнику тов. Чемякина немедленно снять с ответственной работы председателя районной коммуны и из рядов ВКП(б) исключить».
    Окружная газета «Красное знамя» повела решительное наступление на «чемякинщину». Но произошло неожиданное: партячейка не только не осудила его, но ходатайствовала о награждении Чемякина орденом Ленина, характеризуя его как стойкого и неподкупного строителя «правильных» колхозов. Это
    был не просто скандал — вызов рядовых коммунистов народившейся партийной номенклатуре. Ответ последовал незамедлительно: чрезвычайная партийная конференция, проведённая по команде
    Маркуса в Шатровском районе, приняла беспримерное решение: «Распустить Спасскую ячейку и исключить из партии всех чемякинцев».
    Когда читаешь пожелтевшие газеты 1930 года с заголовками «Уроки Шатрове», «Чемякинский путь к социализму», «Скат к кулацкой идеологии», «Долой двурушничество», «Ждём большевистского ответа», невольно думаешь: не все в партии одобряли и поддерживали политику генерального и других секре-
    тарей. И, как знать, если бы сопротивление номенклатурному произволу по примеру «чемякинцев» стало массовым, то вся наша история могла быть иной —не такой тягостной и жестокой.
    Шельмуя «чемякинщину», редакция «Красного знамени» обещала:
    «В ближайшем номере будет опубликовано письмо Чемякина с признанием его взглядов антипартийными». Такое письмо было. Только непокаянное. «Я прекрасно понимаю, — писал в
    нём опальный председатель коммуны, — что в Тюмени после «великих успехов по коллективизации» надо разрядить атмосферу, найти стрелочника, который бы ответил один за всех... Моя кандидатура выбрана самая подходящая. Во-первых, я основной колхозник, то есть непосредственный руководитель перегибов; во-вторых, у меня немало врагов в верхах округа; в-третьих, есть злополучное письмо Маркусу (но если бы его не было, меня бы всё равно обсудили, просто так легче придраться).
    Меня удивляет лишь одно обстоятельство: причём я, малограмотный крестьянин, виновен в перегибах по
    коллективизации? Известно, что окружком с моими взглядами как специалиста по организации сельского хозяйства не считался. Поймите, что я как практик не мог додуматься до того, чтобы в три месяца (с 1 октября 1929 по 1 января 1930) переделать деревню на социалистическую. Такое было доступно
    лишь лёгкому уму Маркуса и ему подобным, но только не Чемякину, которого теперь поставили вне партии.
    ...Подумаешь, какой подвиг совершил «профессиональный революционер» Маркус: крестьянина Чемякина заставил в земле копаться. Для меня это милое дело. Я просить о прощении не буду».
    Письмо заканчивалось обращением к Маркусу: «Представляю, какую неприятность принесло тебе моё письмо. Наверное, подумывал о подвале для вчерашнего члена бюро и бывшего партизана Чемякина. Письмо это последнее. Ты мне не пиши: всё равно читать не буду».
    Чемякин продолжал трудиться в своей коммуне, переименованной в «Луч революции», но разного рода доносы на него регулярно подшивались в «наблюдательное дело».

    ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЗЕМЛЕ

    Евстафия Николаевича Чемякина арестовали 13 сентября 1937 года. Начальник Упоровского райотдела НКВД младший лейтенант госбезопасности Погуляев и райпрокурор Куталов формально допросили его об «антипартийной троцкистско-зиновьевской деятельности» и отправили в тюменскую тюрьму. Оттуда
    перевели в Омск и... забыли до апреля 1939 года.
    Как ни парадоксально это звучит, от расстрела Чемякина спасли «любовно» собранные на него доносы, выписки из партийных постановлений и газетные вырезки. После Упорово его не допрашивали, а держали в тюрьме на всякий случай — заткнуть какую-нибудь дырку в расстрельных лимитах. Но, видимо,
    жертв хватало и без Чемякина, поэтому о нём вспомнили только при новом хозяине Лубянки — Лаврентии Берии.
    Сдавать такое «образцовое» дело в архив никто не собирался, но своей «тройки» в Омске уже не было (их упразднили в ноябре 1938-го. — А. П.), и все материалы на Чемякина отправили в Москву в Особое совещание НКВД за столичным расстрельным приговором.
    Но на Лубянке решили «развернуть материалы на одиночку до контрреволюционной группы», для чего потребовали от Омского управления НКВД разыскать второго автора «троцкистской
    брошюры» о шатровских коммунах. Найти Кистанова не удалось: последний раз приятели виделись в 1936 году, после чего преподаватель политэкономии Новосибирского кооперативного института
    как в воду канул.
    Высылать вторично в НКВД дело Чемякина омские чекисты не решились (как бы самим не сдобровать) и в феврале 1940-го узника освободили из-под стражи. В партии восстановили только в 1956-м, правда, зачли 37-летний партийный стаж.
    Тем временем большие и малые эксперименты над крестьянами продолжались.
    Деревни и колхозы укрупняли, объединяли, превращали в совхозы... Евстафий Николаевич так и работал в родных местах агрономом. Откровенных писем никому не слал: жизнь научила осторожности. И только незадолго до своей смерти в феврале 1966 года не сдержался.
    Вспоминая прошлое, написал:
    «Я часто спорил сам с собой, что крестьянину надо: единоличное хозяйство, колхоз, коммуну? А ответ-то простой: пускай будет и то, и другое, и третье. Только по доброй
    воле и согласию...»

    Александр ПЕТРУШИН,
    кандидат исторических наук
    г. Тюмень

    Опубликовано: Журнал "Родина", №4,2010 - с.80-82
    http://d-v-sokolov.livejournal.com/252468.html

    Категория: Террор против крестьян, Голод | Добавил: rys-arhipelag (15.01.2011)
    Просмотров: 965 | Рейтинг: 0.0/0
    Сайт создан в системе uCoz