Меню сайта


Категории раздела
Антология Русской Мысли [533]
Собор [345]
Документы [12]
Русская Мысль. Современность [783]
Страницы истории [358]


Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 3993


Форма входа


Поиск


Библиотека
 
 
Медиатека
 

Вернисаж

Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz


  • ПОМОЩЬ НОВОРОССИИ ПОМОЩЬ НОВОРОССИИ «Академия русской символики «МАРС» Слобода Голос Эпохи Журнал Голос Эпохи Апсны-Абхазия. Страна души Сайт писателя Андрея Можаева Россия Освободится Нашими Силами Котята Мейн-кун Общественно-исторический клуб
    Приветствую Вас, Вольноопределяющийся · RSS 22.11.2017, 01:58
    Главная » Статьи » Публицистика » Русская Мысль. Современность

    Виктор Аксючиц. Коллизии русской истории. ДУХОВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ (XIX век). Поэтическое пророчество

    Русская поэзия разделила с художественной прозой пророческое служение. Иван Ильин был убежден, что «вряд ли есть ещё один народ на свете, который имел бы такую поэзию, как русская: и по языку, и по творческой свободе, и по духовной глубине. Да – по глубине. Ибо силою исторического развития оказалось, что русский поэт есть одновременно национальный пророк и мудрец, и национальный певец и музыкант. И в русской поэзии, открытой всему на свете – и Богу – и молитве – и миру – и своему – и чужому, и последней полевой былинке, и тончайшему движению души, – мудрость облекается в прекрасные образы, а образы изливаются в ритмическом пении. Так русская поэзия вместила в себя глубочайшие идеи русской религиозности и русской философии, и сама стала органом национального самосознания… Русская поэзия – величайшая сокровищница мировой литературы; богатства её – неописуемы, неисчерпаемы; совершенство её языка, разнообразие её форм, власть её над содержанием жизни единственны в своём роде. Она всему открыта, ей всё доступно… Она выговаривала своим вдохновенным языком то, что у других народов давно уже стало достоянием прозы и публицистики».

    Русская поэзия касается всех сфер, от повседневности до оснований жизни. во всём она видит смысл и значение, выявляет красоту форм и глубину содержания. Она обращена к Богу – высоты богосозерцания мы видим у М.В. Ломоносова, у Г.Р. Державина (ода «Бог»), у А.С. Пушкина – у всех значительных поэтов России. Проникает русская поэзия и в душу природы: «Русская поэзия создала некое самобытное метафизическое и религиозное восприятие природы; и это восприятие природы – в высокой степени русское и национальное – обще всем нам; оно присуще нам, русским, как бы от самой природы, навеянное ею, внушенное ею в её страстных, интенсивных колебаниях, ритмах и нередко катастрофических вторжениях в нашу жизнь» (И.А. Ильин). Русской поэзии наиболее свойственно созерцание Бога в природе: «Было бы философической задачей несравненной прелести показать на созданиях наших поэтов, что у каждого из них свой поэтический акт, при помощи коего он внемлет гласу Бога, сокровенно звучащему в природе; что многие наши поэты внимали в природе не только Божию гласу, но голосу хаоса; и что самые могучие из них по своему созерцанию слышали, как хаос сей поет осанну своему Творцу… Связаны у нас в России наша природа, наша душа и православное приятие мира!.. Учит русская поэзия – мироприятию и мироблагословению» (И.А. Ильин).

    Поэзия выражала многострадальную, великую судьбу своего народа: «С самого рождения своего русская поэзия – этот всенародный голос русской души – созерцала события русской истории и судьбу России в целом с чувством трепетной страстной любви, то тревоги, то горести, то ликования и гордости. И всегда или почти всегда – с чувством живой ответственности перед Богом за всё дарованное, за всё заданное и за всё упущенное и несовершенное» (И.А. Ильин). Душа сознавала в поэзии свою историческую миссию, достижения и падения, доблести и пороки.

    Поэтический дар, имеющий сугубые творческие задачи, обладает способностью к глубочайшему видению, что позволяет обнаружить многое в зародыше. В России поэт – больше, чем поэт, ибо поэзия выражала национальное самосознание, ставила актуальные вопросы жизни. Поэзия XIX века вместе с художественной прозой возвращала сознание образованных слоёв к истокам русской культуры, к Православию. Не могло чуткое поэтическое вдохновенье не заметить и духовного соблазна эпохи – новоевропейских идеологий небытия. С началом XIX века после заграничного похода русской армии на Россию хлынули духи Просвещения. На Западе политическая и философская мысль создавала материалистические атеистические идеологии, а художественное творчество прельстилось обликом субъекта богоборчества: «XIX век создал демонию. Возник демонизм сомнения, отрицания, разочарования, горечи, эгоизма, гордыни, презрения и даже скуки. И всё это дышало дерзновением и вызовом; почти всё это доводилось до кощунства. Герои лорда Байрона имели явно демоническую природу. Мефистофель у Гёте, так же как у Франца Листа, – не более чем демон. Демоническое начало появляется в “Разбойниках” Шиллера, в “Петере Шлемиле” у Шамиссо, там и сям у Э.Т.А. Гофмана. А нигилист Макс Штирнер прямо говорит языком самодовольного демона… Весь германо-романский романтизм постоянно был занят демонизмом и люциферианством, и больше всех Виктор Гюго, а за ним – Жерар де Нер-валь, Нодье, Теофиль Готье, Альфред де Виньи, Барбе Д’Орвильи, Беранже, Бодлер, Верлен, Рембо, Гюисманс, Бальзак, Мериме, Мишле, а в музыке Лист, Гуно, Мейербер, Берлиоз… Одни боятся и со страху фантазируют, другие выдумывают, чтобы напугать. Связывают сатану с ведьмами, с шабашем, со смертью, со всемогуществом, с ночью. Изображают его как “умницу”, как “светоносного просветителя”, как “забавника”, как “волокиту”, как “добряка”, как “революционера”, как подлежащего искуплению, как “двигателя прогресса”, как существо, требующее сочувствия и сострадания, как “вестника свободы и разума”, как благородного “протестанта”… Перебирают все возможные облики и комбинации, чтобы убедить себя в его “безвредности”, “невинности”, силе и привлекательности… не понимая, куда это всё ведёт и чем это закончится. И не замечают, что всё это становится проповедью человеческого самообожествления и оправданием, т. е. разнузданием, человеческой порочности» (И.А. Ильин).

    Русская поэзия не избежала западных влияний, но она не следовала европейской моде в кокетничанье с дьяволизмом и сатанизмом, а описывала соприкосновение с духами зла как соблазн, свидетельствовала об удушающей атмосфере эпохи, о нашествии духов небытия на Россию. А.С. Пушкин описывал искусительного демона, духа сарказма и тотального сомнения, отравляющего лучшие порывы души:

     

    Его язвительные речи

    Вливали в душу хладный яд.

    Неистощимой клеветою

    Он Провиденье искушал;

    Он звал прекрасное мечтою;

    Он вдохновенье презирал;

    Не верил он любви, свободе;

    На жизнь насмешливо глядел –

    И ничего во всей природе

    Благословить он не хотел.

     

    М.Ю. Лермонтов распознавал духа эпохи, протравившего его душу, в стихотворении «Мой демон»:

     

    Собранье зол его стихия.

    ……………………………………

    Сидит уныл и мрачен он.

    Он недоверчивость вселяет,

    Он презрел чистую любовь,

    Он все моленья отвергает,

    Он равнодушно видит кровь,

    И звук высоких ощущений

    Он давит голосом страстей,

    И муза кротких вдохновений

    Страшится неземных очей.

     

     

    Это описание не только индивидуальных чувствований, но и духовной атмосферы, поскольку ощущения многих поэтов были схожи. А.К. Толстой писал о духе отрицания всего святого и утверждения ложного и безобразного:

     

    Бывают дни, когда злой дух меня тревожит

    И шепчет на ухо неясные слова,

    И к небу вознестись душа моя не может,

    И отягченная склоняется глава.

    И он, не ведая ни радости, ни веры,

    В меня вдыхает злость – к кому,

    не знаю сам –

    И лживым зеркалом могучие размеры

    Лукаво придает ничтожным мелочам.

    ……………………………………………

    И сердце он мое напитывает ядом

    И речи горькие влагает мне в уста.

    И все, что есть во мне порочного и злого,

    Клубится и растёт всё гуще и мрачней

    И застилает тьмой сиянье дня родного,

    И неба синеву, и золото полей,

    В пустыню грустную и в ночь преобразуя

    Все то, что я люблю, чем верю и живу я.

     

    При утрате духовных авторитетов самоутверждается высокомерный рассудок – симптом духовного помрачения. Горестно писал об этом П.А. Вяземский:

     

    Наш разум, омрачась слепым высокомерьем,

    Готов признать мечтой и детским суеверьем

    Все, что не может он подвесть

    под свой расчет.

    Но разве во сто раз не суеверней тот,

    Кто верует в себя, а сам себе загадкой,

    Кто гордо оперся на свой рассудок шаткий

    И в нём боготворит свой собственный

    кумир?

    Кто, в личности своей сосредоточив мир,

    Берется доказать, как дважды два четыре,

    Все недоступное ему в душе и в мире?

     

    «Из этого скрещения демонической иронии и рассудочной полунауки начал возникать тот душевный уклад, который имел сначала вид светского, разочарованного снобизма, потом позитивистского нигилизма, потом нигилистической революционности и, наконец, воинствующего безбожия большевизма и сатанизма» (И.А. Ильин). Такова железная поступь нарастающей в обществе идейной мании. В середине XIX века ещё доставало «позитивистического нигилизма с революционным оттенком» (И.А. Ильин), апологетов которого саркастически описывал А.К. Толстой:

     

    Все, чего им ни взвесить, ни смерити,

    Все, кричат они, надо похерити!

    Только то, говорят, и действительно,

    Что для нашего тела чувствительно.

    И приемы у них дубоватые,

    И ученье-то их грязноватое.

     

    Там какой-то аптекарь, не то патриот

    Пред толпою ученье проводит:

    Что, мол, нету души, а одна только плоть,

    И что если и впрямь существует Господь,

    То он только есть вид кислорода;

    Вся же суть в безначалье народа.

     

    От нигилизма короток путь к безбожию: «Атмосфера этого нигилизма назревала и сгущалась в России. И из её тумана отчетливо стали обрисовываться черты соблазняющего дьявола» (И.А. Ильин). К середине XIX века Ф.И. Тютчеву (о котором Достоевский писал: «первый русский поэт-мыслитель») был ясен диагноз духовной болезни эпохи богоборчества:

     

    Не плоть, а дух растлился в наши дни,

    И человек отчаянно тоскует…

    Он к свету рвется из ночной тени

    И, свет обретши, ропщет и бунтует.

     

    Безверием палим и иссушен,

    Невыносимое он днесь выносит…

    И сознает свою погибель он,

    И жаждет веры… но о ней не просит…

     

     

    Только некоторые ощущали, в какую пропасть катится Россия. К.Ф. Рылеев, послуживший духу разрушения России, пророчески предощущал:

     

    Затмится свод небес лазурных

    Непроницательною мглой;

    Настанет век борений бурных

    Неправды с правдою святой.

     

    Дух необузданной свободы

    Уже восстал против властей;

    Смотри – в волнении народы,

    Смотри – в движеньи сонм царей.

     

    Рылеев ослушался своей поэтической интуиции. Другие источники духовного свидетельства у М.Ю. Лермонтова. Человеку с сердцем трепетным и чутким, наделенному видением метафизических превращений и одаренному поэтическим выражением духовных смыслов, невыносимо жить в мире, преисполненном обыденной суеты и слепоты, в то время, когда видишь, как над всем клубятся демонические духи! Лермонтов вслед за Пушкиным тяготел к тому, чтобы сбросить невыносимое бремя духовного свидетельства, неосознанно стремился к суициду – и достиг его в очередной дуэли. Два раза поэтическое свидетельство прорвалось сквозь прельстительную демонологическую мистичность Лермонтова, и он высказался предельно реалистично. Это не описание натуральных явлений, а лицезрение духовных реальностей. В стихотворении «На смерть поэта» Лермонтову видится торжество духа зла:

     

    А вы, надменные потомки

    Известной подлостью прославленных отцов,

    Пятою рабскою поправшие обломки

    Игрою счастия обиженных родов!

    Вы, жадною толпой стоящие у трона,

    Свободы, Гения и Славы палачи!

    ……………………………………

    Но есть и Божий суд, наперсники разврата!

    Есть грозный суд: он ждёт;

    Он не доступен звону злата…

     

    Поистине: сатана – князь мира сего, а Божий суд – за пределами падшего развратного мира. Лермонтов пережил смерть Пушкина как собственную, он обличал унылую чернь, подавляющую творческое вдохновение. В стихотворении «Предсказание» он пережил пограничную ситуацию в опознании духов небытия, несущих гибель Родине. Очевидно, видение демонических превращений позволило ему понять, к чему стремятся силы зла, и он осознал надвигающуюся катастрофу задолго до нее:

     

    Настанет год, России черный год, –

    Когда царей корона упадет;

    Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

    И пища многих будет смерть и кровь;

    Когда детей, когда невинных жен

    Низвергнутый не защитит закон;

    Когда чума от смрадных, мёртвых тел

    Начнет бродить среди печальных сел,

    Чтобы платком из хижин вызывать,

    И станет глад сей бедный край терзать;

    И зарево окрасит волны рек:

    В тот день явится мощный человек,

    И ты его узнаешь – и поймешь,

    Зачем в руке его булатный нож:

    И горе для тебя! – твой плач, твой стон

    Ему тогда покажется смешон;

    И будет всё ужасно, мрачно в нём,

    Как плащ его с возвышенным челом.

     

    Осмысляя духовные борения века, Ф.И. Тютчев явственно увидел наслание на Россию гибельных духов:

     

    Ты долго ль будешь за туманом

    Скрываться, Русская звезда,

    Или оптическим обманом

    Ты обличишься навсегда?

     

    Ужель навстречу жадным взорам,

    К тебе стремящимся в ночи,

    Пустым и ложным метеором

    Твои рассыплются лучи?

     

    Все гуще мрак, всё пуще горе,

    Все неминуемей беда…

     

    Духовная проницательность позволили Тютчеву провидеть до боли знакомую нам личину российских бедствий начала ХХ века:

     

    Ужасный сон отяготел над нами,

    Ужасный, безобразный сон:

    В крови до пят, мы бьемся с мертвецами,

    Воскресшими для новых похорон.

    …………………………………………

    И целый мир, как опьяненный ложью,

    Все виды зла, все ухищренья зла!..

    Нет, никогда так дерзко правду Божью

    Людская кривда к бою не звала!..

     

    И этот клич сочувствия слепого,

    Всемирный клич к неистовой борьбе,

    Разврат умов и искаженье слова –

    Всё поднялось и всё грозит тебе,

     

    О край родной! – такого ополченья

    Мир не видал с первоначальных дней…

    Велико, знать, о Русь, твое значенье!

    Мужайся, стой, крепись и одолей!

     

    Здесь предвидится сон человеческого разума и совести, одержимость духами лжи и разрушения – разврат умов и искаженье слова, инфернальные битвы Гражданской войны, изощренное паразитирование зла на правде, всемирность духовной брани ХХ столетия, невиданные кровавые жертвы, но и упованье на грядущее воскресение и великую историческую миссию России.

    Явственно ощутил то, что скрывалось за трагическими зарницами, А.А. Голенищев-Кутузов:

     

    Бывают времена, когда десница Бога,

    Как будто отстранясь от мира и людей,

    Дает победу злу – и в мраке смутных дней

    Царят вражда и ложь, насилье и тревога;

    Когда завет веков минувших позабыт,

    А смысл грядущего ещё покрыт туманом,

    Когда глас истины в бессилии молчит

    Пред торжествующим обманом.

     

    В такие дни хвала тому, кто с высоты

    На оргию страстей взирая трезвым оком,

    Идет прямым путем в сознаньи одиноком

    Безумия и зла всей этой суеты;

    Кто посреди толпы, не опьяненный битвой,

    Ни страхом, ни враждой,

    ни лестью не объят,

    На брань враждующих

    ответствует молитвой:

    «Прости им Господи – не знают,

    что творят!»

     

    Милосердный русский дух не только в чисто поэтическом переживании, но и в безысходно трагической ситуации проявлял величие христианского всепрощения. В 1918 году цесаревна Ольга поэтическим языком выразила перед расстрелом императорской семьи своё ощущение страшного грядущего – в традиции русской православной духовности:

     

    Пошли нам, Господи, терпенья

    В годину бурных мрачных дней

    Сносить народное гоненье

    И пытки наших палачей.

     

    Дай крепость нам, о, Боже правый,

    Злодейство ближнего прощать

    И крест тяжелый и кровавый

    С Твоею кротостью встречать…

     

    И у преддверия могилы вдохни

    в уста твоих рабов

    Нечеловеческие силы –

    молиться кротко за врагов

     

    Величие кроткого духа Нагорной проповеди могло проявиться в жизни потому, что оно приуготовлялось в предшествующем – неразрывной нитью русской святости и творческой гениальности. Во всеобщем безумии сохраняется малое стадо, которое будет закваской возрождения России.

    Мировой характер грядущей катастрофы предощущал А.С. Хомяков:

     

    Гул растёт, как в спящем море

    Перед бурей роковой;

    Вскоре, вскоре в бранном споре

    Закипит весь мир земной,

     

    Чтоб страданьями – свободы

    Покупалась благодать,

    Чтоб готовились народы

    Зову истины внимать;

     

    Чтобы глас её пророка

    Мог проникнуть в дух людей,

    Как глубоко луч востока

    Греет влажный тук полей.

     

    Это предвидение не только тотального разгула зла, но и провиденциального характера надвигающегося кровавого века. «Не подлежит никакому сомнению, что русская поэзия предчувствовала и предвидела и этот воздымавшийся дух, и назревающее революционное крушение» (И.А. Ильин).

    К началу ХХ века поэзия свидетельствовала о наслании на Россию новоявленных духов мирового зла, но литература потеряла пророческую отстраненность от него, русские писатели продолжали свидетельствовать, но из глубин черной воронки:

     

    И верен я, отец мой Дьявол,

    Обету, данному в злой час,

    …………………………………

    Тебя, отец мой, я прославлю

    В укор неправедному дню,

    Хулу над миром я восславлю,

    И соблазняя, соблазню.

                         (Фёдор Сологуб)

     

    «Это был уже зрелый дух безбожия, большевизма и революции» (И.А. Ильин). Наиболее ярким свидетельством из бездны была поэма Александра Блока «Двенадцать»:

     

    Товарищ, винтовку держи, не трусь!

    Пальнём-ка пулей в Святую Русь –

    В кондовую,

    В избяную,

    В толстозадую!

    Эх, эх, без креста!

    ………………………………

    В зубах – цигарка, примят картуз,

    На спину б надо бубновый туз!

    ……………………

    Эх, эх, согреши!

    Будет легче для души!

    …………………………

    Эх, эх!

    Позабавиться не грех!

    Запирайте етажи,

    Ныне будут грабежи!

    Отмыкайте погреба –

    Гуляет нынче голытьба.

    ……………………………

    Мы на горе всем буржуям

    Мировой пожар раздуем,

    Мировой пожар в крови –

    Господи, благослови!

     

    Остановись здесь перо поэта – и осталось бы в истории яркое свидетельство разгула беснования. Но Блок чувствовал себя пророком эпохи и потому дерзнул делать метафизические выводы – кровавая голытьба ведома Самим Спасителем: «Эту поэму “Двенадцать” Блок писал, сам захваченный соблазнами революции. И в соблазнах этих пытался договорить, будто вперёди всего этого дела, в котором уголовщина и безумие, ожесточение и черная злоба попытались отменить и добить Россию, – будто вперёди этого дела с кровавым флагом и в белом венчике из роз шёл Христос, Сын Божий. Русская поэзия пала в этот момент, ослепла, обезумела, но, обезумев, дала точную в своей отвратительности картину большевистской революции» (И.А. Ильин).

    Большинство русских писателей и поэтов в те годы соблазнились относительно духов революции. Раньше других прозрели представители философского цеха русской культуры1, проделавшие путь от марксизма к идеализму и Православию, что позволило им отделять духов зла от духа истины.

    Русская поэзия XIX века соответствовала высоте достижений русской духовной революции, в том числе в суждении о своей великой Родине. «Россия воспета её поэтами с бесконечной любовью; не льстиво, о нет, не льстиво; напротив, – часто с гневом, с обличительным призывом, с гражданской и мировой скорбью. Русская поэзия, соединяя в себе дар песни с даром пророческим и философическим, никогда не была слепа к слабостям, недостаткам и порокам русского народа. Но за этими слабостями и пороками она всегда прозирала священное естество русского духа, его призвание, его дары, его богохранимость. Она никогда не отчаивалась – ни в его силах, ни в его судьбе. Ибо в Боге нет смерти, нет гибели, нет мрака и уныния. Ибо в нём – свет, воскресение и жизнь. И потому

     

    перетерпев судьбы удары,

    воскреснет Русь!

     

    Этой верой дышит вся русская поэзия в её обращении к России. Эта вера давала и даёт мне всегда великое утешение» (И.А. Ильин). Как и художественная проза, русская поэзия пророчествовала о духовных битвах ХХ века. Мало кто в то время сознавал реалистичность этих видений. Но всякое профетическое действие – это духовный импульс, направленный в будущее, это свет истины в обличении зла, это завет правды в сопротивлении лжи. Это наше наследие в борьбе за достойное будущее.

     

    Прозорливые русские гении описывали экзистенциальные болезни образованных сословий, распознавали смертельную опасность новоявленных духов зла. В мессианской брани сказывался раскол русской культуры. Обличая различные формы идеомании, писатели нередко попадали под их влияние. Примером острого идейного заболевания является учение Льва Толстого, в котором ядовито расцвели слабости и пороки его характера, заблуждения его мировоззрения. В этом смысле Толстой действительно являлся зеркалом русской революции, в котором отразились общая панорама, расстановка сил, нравственные и духовные потери образованного общества. Даже у наиболее глубокого обличителя идеологий – Достоевского есть симптомы идеологической зашоренности: двоение мессианской идеи русского народа, перетекание русского патриотизма в национализм.

    Инфернальные духи мобилизовались против обличителей. Трагичность судьбы многих русских писателей выходит за рамки личных и общественных конфликтов. В ход естественных событий незримо вмешивались сверхъестественные силы, и русские гении либо преждевременно гибли, как Грибоедов, Пушкин, Лермонтов, либо подвергались травле «прогрессивными» писателями, как Гоголь, либо окружались стеной агрессивного неприятия, как Гончаров, Лесков, Достоевский, Вл. Соловьев. Разъярённое общественное мнение, тенденциозная журнальная публицистика, холодное равнодушие и непонимание были во многом инициированы духами, терзавшими русское образованное общество. Человека, не втянутого в общее беснование, не разделявшего общих заблуждений, пытающегося отрезвить остальных, власть и общество отторгали, он оказывался в изоляции, во внутренней эмиграции. Судороги и страдания всё осознавшего гения казались крикливым позерством и бессмысленным оригинальничанием. Пророков мало кто слышал, либо слова их казались пустыми. Если слово, обличающее идейную маниакальность, пробивало полосу отчуждения и оказывалось услышанным, то невидимая рука направляла на пророка шквал всеобщего улюлюканья; устоять в этих условиях было невероятно трудно. Это началось с Пушкина, продолжилось в трагической судьбе Гоголя. Достоевский был засвистан либеральным студенчеством и пишущей братией (какое-то время было расхожим мнение, что Достоевского только в царской охранке читают). Судьба русских гениев, трагически одиноких в своём видении реальности, гонимых властью и обществом, показывает степень духовного помутнения в России. Только с нашим трагическим опытом становятся до боли понятными пророческие свидетельства русских писателей XIX века.

     

    Категория: Русская Мысль. Современность | Добавил: rys-arhipelag (19.04.2014)
    Просмотров: 152 | Рейтинг: 0.0/0
    Сайт создан в системе uCoz