Меню сайта


Категории раздела
Книги [85]
Проза [50]
Лики Минувшего [22]
Поэзия [13]
Мемуары [50]
Публицистика [14]
Архив [6]
Современники [22]
Неугасимая лампада [1]


Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 3986


Форма входа


Поиск


Библиотека
 
 
Медиатека
 

Вернисаж

Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz


  • ПОМОЩЬ НОВОРОССИИ ПОМОЩЬ НОВОРОССИИ «Академия русской символики «МАРС» Слобода Голос Эпохи Журнал Голос Эпохи Апсны-Абхазия. Страна души Сайт писателя Андрея Можаева Россия Освободится Нашими Силами Котята Мейн-кун Общественно-исторический клуб
    Приветствую Вас, Вольноопределяющийся · RSS 18.10.2017, 01:17
    Главная » Статьи » ЖУРНАЛ ГОЛОС ЭПОХИ » Мемуары

    Иван Попов. Ложь. Записки кулака. Часть 6. Раззор

    Опубликовано в Литературно-общественный журнал "Голос Эпохи", выпуск 4, 2014 г.  

    В этот год зима пришла к Михайлову дню. Почти две недели падал снег, покрыв окрестности толстым покровом. Потом ударили крепкие морозы, заковав стужей всю деревенскую жизнь. Уполномоченные перестали приезжать. Митька Жук молчал, не собирал собраний. Даже Петька не ходил по дворам. Мужики говорили, что это не к добру и надо ждать какой-нибудь пакости. И они не ошиблись. В святочный вечер Егор Иванович в избе был один. Сноха Дуня ушла проведать родителей. Яшка убирался во дворе, бабушка Вера на женской половине была чем-то занята с правнучкой Варей. Ничто не предвещало нарушить внешний покой и благополучие, но что-то неладно было на душе у Егора Ивановича. Вроде и войны не предвиделось, власть затаилась и не напоминала о себе, но предчувствие нехорошего, неотвратимого, как призрак витало в воздухе. Это неотвратимое появилось в лице Петьки Лободы. Он уверенно вошел в избу, без спроса сел у стола, не сняв шапки, и уставился своими оловянными глазами на Егора Ивановича, словно спрашивая, будут его кормить или нет? Правда на этот раз, он еще с порога прекрасно понял, что кормить точно не будут, так как хозяин был один и не станет угощать незваного гостя. Поэтому Петька, выждав некоторое время, достал из-за пазухи несколько бумажек, перебрал их пальцами и положил одну из них на стол перед Егором Ивановичем.

    - Крышка вам, Егор, пришла! Хватит вам, кулакам, жиреть, теперь мы будем править, а вас, как вошь под ноготь!

    Не сразу дошли до Егора Ивановича Петькины слова. Он хотел что-то спросить, но тот уже хлопнул дверью. Егор Иванович взял со стола бумажку, поднес ее к лампе и прочитал, что ему, в порядке самообложения, надлежит на следующий день сдать дополнительно сто пудов зерна, обеспечив доставку на своей поводе. В противном случае, было написано дальше, зерно будет изъято силой. Егор Иванович перевернул бумажку, посмотрел на чистую сторону, покачал головой и в недоумении пошел к матери узнать, что она на это скажет.

    - Ну и чего тебе здесь не понятно, Егор? - спросила мать, возвращая ему бумагу. - Тут сказано, что ты должен завтра отвезти в сельсовет сто пудов зерна!

    - Я же выплатил сельхозналог, сдал дополнительно сто пудов зерна, а теперь требуют еще сто. Так их у меня нет. Если я попрошу хлеба у Сереги и Никиты, то мы все равно останемся без семян. Что ж нам сидеть на одной картошке, и чем сеять весной?

    - Не знаю, что и сказать тебе, Егорка. Нужно узнать, кому еще принесли такие бумажки. Если их разнесли по всем дворам, то это одно дело, если их опять принесли состоятельным мужикам, то дело другое. Может сходить к Митрошке?

    - Мне кажется, что отдуваться придется только нам!

    - Это почему же?

    - Так Петька сказал мне, что мы теперь всех кулаков основательно прижмем к ногтю!

    - Ах, вон оно что! У Петьки, правда, мозги набекрень и говорит он постоянно только о чувстве голода. А эти слова, видимо услышал в сельсовете от Митьки. Значит, Жук основательно взялся за вашего брата и делает все для того, чтобы заставить мужиков вступать в колхоз.

    - Удивляюсь тому, что у Митьки хоть и не намного больше ума, чем у Петьки, а сумел все село скрутить в бараний рог.

    - Да и у вас ума не больше ихнего. Вы думаете, что все это Митькины выдумки? Отнюдь, за его спиной стоят очень умные люди. Он только исполнитель, он марионетка, которую дергают за ниточки. Все вы вклюнулись в землю и не можете поднять от нее своё рыло, чтобы поглядеть, что же делается вокруг. Если бы вы огляделись, то давно бы поняли, что не только Митька, но даже Обком партии сам нечего не выдумывает. Ничего в стране не делается без воли главных руководителей партии. Ведь Совет народных комиссаров не принимал решения о коллективизации крестьян - это было решением партийного съезда. В газете так прямо и написали. Значит, правит страной не правительство, а партия. Так что шутки в сторону. У неё в руках не только партийные органы, но и армия, и НКВД, и милиция. И прав был Сергей, когда предлагал уехать в Москву!

    - Легко сказать в Москву, а что бы я там делал?

    - Ты, Егорка, всю жизнь строил из себя хлебороба, хотя в сельском хозяйстве ничего не понимаешь. Все, что ты сейчас имеешь, нажито благодаря мне и Сергею. «Что я делал бы в Москве?». Да у тебя же золотые руки, а ты никогда не понимал и сейчас не понимаешь, что это дороже любого богатства. Ты же стал посмешищем для людей. Ты не только не учил своих сыновей ремеслу, но даже не допускал их к верстаку. Ты не только ничего не делал для людей, но и сам нанимал Егора Бендерешу, чтобы тот тебе набил обручи на бочку. Ты сделал великолепную пролетку графу Толстому и в тоже время нанимал плотников поставить курятник. Если бы ты жил в Москве, да делал бы пролетки для лихачей, собирал шкафы, другую мебель, да тебе бы цены не было, перед тобой бы господа снимали шляпы. Но ты своим упрямством и недалеким умом сгубил жизнь себе и своим сыновьям. А теперь согни спину и иди сдавать свой хлеб в сельсовет!

    - Так у меня нет такого количества!

    - Продай всю скотину, купи у людей зерно и отвези туда, куда покажут. Оставь одну лошадь, корову, десять овец и столько же кур, сделайся середняком или бедняком, авось бог тебя помилует. А теперь иди, Егорка, и думай!

    Не успел Егор Иванович вернуться от матери, как в избу вбежал Митрофан.

    - Ты знаешь, что принес мне этот ублюдок? - с порога выпалил брат, протягивая Егору Ивановичу бумагу.

    -Я получил такую же, - ответил тот.

    -Что будем делать, Егор? - усаживаясь на коник, спросил Митрофан, - Может быть посоветоваться с Серёгой?

    - Не спеши! Нужно сначала узнать, кто ещё получил эти бумажки? Ты сбегай к Рыбиным, а я к Чульневым!

    Но идти некуда не пришлось. В избу ввалились глухой Митрон с двумя сыновьями, потом пришли Чульневы, появился Дымков с сыновьями и братья Хохлы. Когда все расселись и закурили, молчание прервал Иван Хохол:

    -Ну, мужики, что будем делать? Я вижу, что Митька решил нас доконать. Не наберу я столько хлеба, если даже отдам семенной фонд. А чем я буду кормить семью, скотину, что будем сеять весной?

    - Не только у тебя так, - подал Григорий Чульнев, мужик тихий, степенный, рассудительный, - у всех нас то же самое.

    - Где Серёга, Егор Иванович?, - спросил Иван Рыбин, - Может быть, он что посоветует?

    -Придушить этого гада Жука, чтобы не смердел на селе, - сказал всегда осторожный Хохол.

    - Нет, Иван, не дело ты говоришь. Ну, убьешь ты Митьку, поставят Гришку, а то из района партийного пришлют, а тебя к стенке. Вспомни, как потрошил нас продотряд. Семен Поляков с сыном заартачились было, а кончилось тем, что их шлёпнули во дворе и дело с концом.

    - Не знаю, мужики, как вы, - вновь заговорил Хохол, - а я не сдам ни зернышка, хоть десять Митек приходи. А милицию позовут, то я при них оболью зерно керосином, и пусть везут. Ишь, какую моду взяли - хлеб не покупают, а отбирают.

    - Может быть, спрятать хлеб или по соседям раздать? - высказал свое мнение Дымков, - Ведь прятали же от продотряда?

    - Поляковы тоже прятали, - опять напомнил Егор Иванович. - Хорошо если не найдут, а вдруг? Расстрелять, может быть, не расстреляют, а в тюрьме точно сгноят или всю скотину отберут.

    - А что бабушка Вера советует? - спросил Дымков.

    - Что советует? - Ответил вопросом на вопрос Егор Иванович. - А советует она, отдать хлеб и, если не хватит, то продать часть скотины, а может быть всю и купить его у людей, добро, что хлеб у них имеется.

    - А как же жить без скотины? Ну, уж нет, без нее совсем жизни не будет, - возразил Хохол. - Вы как хотите, но я не дам ни фунта, что хотят со мной пусть делают. Весной засею в обрез, чтобы только хватило до урожая.

    Все согласились с Хохлом и решили завтра хлеб не отдавать, а подождать немного и посмотреть, чем все это закончится.

     

    В эту ночь Егор Иванович спал тревожно. Ему снились кошмарные сны. Снился командир продотряда Коробов, который в восемнадцатом году лично расстрелял Семена Полякова с сыном за то, что тот не хотел отдавать последние крохи хлеба. Снился Митька Жук, нагло требовавший четверть самогона и, напившись, плясал среди улицы. Снился Иван Хохол, бегавший по селу с окровавленным топором и, ворвавшись в дом Егора Ивановича, стал крушить все, что попадало под руку. Егор Иванович в испуге закричал и проснулся. Сильно билось сердце, готовое выскочить из груди. Пели третьи петухи, но было еще темно. Он хотел полежать, но давняя привычка вставать с петухами заставила его слезть с печи. От бессонницы у него звенело в ушах, и кружилась голова. Внизу на лавке, спал Яшка с женой. Егор Иванович, держась за дрогу, стал спускаться с печки, но в темноте наступил на растянувшуюся во весь рост свинью, которая мирно спала возле печки, окруженная многочисленным потомством. Огромная свиноматка вскочила на ноги и Егор Иванович, не удержавшись, грохнулся на скопище завизжавших поросят. Боясь оказаться посмешищем в своем нелепом положении, он встал на четвереньки и стал быстро выбираться на свободное место. И ему почти удалось, но овца, бдительно охранявшая от поросят своих ягнят, очевидно, почувствовала угрозу со стороны ползущего человека и, недолго думая, что было силы, ударила лбом Егора Ивановича в лицо. От этого удара он перевернулся на спину, в глазах засверкали искры, во рту стало сухо, к горлу подкатилась тошнота, и он потерял сознание. Тянувшийся по полу холод быстро привел его в сознание. Он поднялся, нащупал рукой скамейку, сел и, убедившись, что никто из спящих не поднялся, а следовательно не видел его позора, успокоился и стал ощупывать свой лоб. Кожа на лбу саднила и стала вздуваться шишка. Но вскоре эти неприятности опять вытеснили думы о хлебопоставках. Эти думы не давали ему покоя, и он решил пойти к Сергею, разбудить и еще до наступления утра посоветоваться. Обувшись и надев полушубок и шапку, Егор Иванович отправился к сыну. Пройдя через двор, гумно и сад, вошел в поле. До дома сына было каких-нибудь шагов двести, и по плотному насту он быстро дошел до усадьбы Сергея. Этому способствовал свежий морозный ветер, забиравшийся по полушубок, обжигавший лицо и заставлявший Егора Ивановича быстрее добраться до тепла. Как было принято на Руси, дома никогда не закрывались на замок. Не был исключением и дом Сергея Пономарева. Егор Иванович открыл двери и сразу почувствовал удушливый угар. Он нашел спички, зажег лампу, огляделся и увидел, что вся семья угорела, и никто не обращает на него никакого внимания. Он поспешно стал перетаскивать всех к настежь открытой двери. Приведя всех в чувство и убедившись, что беда прошла мимо, Егор Иванович, так и не посоветовавшись, ушел домой. Сколько раз уже потом вспоминали, что если бы Егор Иванович в ту ночь не спас семью Сергея от гибели, то он бы спас ее от будущих невзгод, выпавших на их долю.

    Наступил день. Люди ездили на Пристинок за ключевой водой, топили печки, и никто не нарушал обыденной жизни села. Вечером к Егору Ивановичу пришел Петька, и сказал, что того вызывают в сельсовет. Егор Иванович чувствовал себя неважно, а тут совсем расклеился. От удара раскалывалась голова, да очевидно, еще нанюхался угарного газа, а поэтому окончательно вышел из строя. С трудом одевшись, он в полуобморочном состоянии добрался до сельсовета, едва поднялся на крыльцо и, войдя в помещение, тяжело опустился на широкую скамейку. Перед глазами все плыло словно в тумане, и он плохо узнавал людей, заполнивших сельсовет. За столом сидел Митька Жук, рядом с ним развалился Гришка Казак, только что назначенный председателем сельсовета и принятый кандидатом в члены ВКП (б). Митька, с каким-то торжественным выражением на лице, пристально вглядывался в каждого входящего и что-то отмечал в бумажке. Убедившись, что все бунтовщики собрались, он бросил карандаш на стол, сурово оглядел зал и с металлическими нотками в голосе сказал:

    - Ну, что, саботажники, мать вашу в душу, решили бастовать? Да знаете ли вы, кулацкое отродье, что срываете задание партии по обеспечению города хлебом? Вы что хотите? Задушить рабочий класс голодом? Да знаете ли вы, что за это положена тюрьма?

    Все молчали, но в гнетущей тишине чувствовалась напряженность, готовая взорваться и вылиться в непредсказуемые последствия. Первым нарушил молчание Иван Хохол. Он не стал возмущаться, кричать и оправдываться, а, подперев широкой спиной дверной косяк, с насмешкой сказал:

    -Ты чего, Митька, слюной брызжешь и материшься, как последний байбак? Ты кого материшь и пугаешь? Ведь половина из них тебе в отцы годиться, хотя никто не захочет иметь в сыновьях такого дурака, как ты. Ты требуешь с нас сто пудов зерна, хотя мы все уже расплатились с продналогом и сдали уже сверх по сто пудов. Если мы выскребем все до зерна у себя, да еще займем у соседей, то и тогда мы не наберем столько, сколько ты просишь. Нам нужно кормить семью, скотину, да еще оставить на весенний сев. Значит, рабочий класс я должен кормить, а своих детей посылать побираться? Ты же хорошо знаешь, а не знаешь, то спроси у своего отца, что хлеб имеется у мужиков, и если бы ты взял с каждого двора всего по десять пудов, то ты бы отвез рабочему классу в три раза больше хлеба, чем сдали бы мы!

    - Ты меня не учи, как и что делать! - Заорал Митька, стукнув кулаком по столу.- Я вас спрашиваю, повезете ли вы хлеб или вас нужно заставлять?

    Мужики молчали. Мужики думали. Митька выждал минутку, повернулся в пол-оборота и сухо произнес:

    - Товарищ Грибанов, прошу всех этих саботажников в кутузку, авось на морозе одумаются!

    Из темного угла у печки поднялся высокий милиционер, прибывший из уезда накануне, поправил на боку револьвер и попросил всех следовать за ним.

    Кутузкой служил пустой амбар Мишки Жогова. Как и у всякого нерадивого хозяина, у Мишки в хозяйстве все было наперекосяк. У повозки одна оглобля была тоньше другой и обычно короче, обод всегда соскакивал с колеса и его привязывали веревкой, плетень больше лежал на земле, чем находился в вертикальном положении, хотя его все время подпирали кольями. В таком же виде был и амбар, торчавший на улице перед окнами дома. Обычно амбары ставили на высокие камни или дубовые сваи, чтобы пол амбара обдувало ветром. У Мишки амбар хотя и был рубленным, но стоял прямо на земле и без пола. Знал Митька об этом амбаре хорошо, ибо в этот злополучный амбар обычно запирали дебоширов и пьяниц, чтобы они на холодной земле опомнились и набрались ума. Вот в этот амбар и посадили двенадцать взбунтовавшихся мужиков, повесив снаружи амбарный замок. К их удивлению в амбаре нашлось немного соломы, хотя во дворе у Мишки она была редким гостем. Все они расселись на соломенной подстилке, прижавшись друг к другу, закурили. Шло время и, несмотря на овчинные полушубки и валенки, мороз начал донимать мужиков основательно. Первым не вытерпел глухой Митрон. Он встал, зажег спичку и стал ходить вокруг стен амбара. Найдя в одном месте под нижним венцом углубление, просунул туда руку, дернул, но амбар не поддался, видимо примерз к земле. Тут к нему подошел Хохол, встал рядом с ним на колени и общими усилиями они приподняли стенку и, подставив под нижний венец колени, позвали других мужиков. К ним на помощь подошли другие арестанты и общими усилиями подняли одну сторону. Амбар заскрипел, наклонился и все увидели снег. Еще немного усилий и амбар, повалившись на бок, с гулом ударился о землю и развалился.

    - А теперь, мужики, марш по домам и ложитесь спать! - Спокойно сказал Хохол и зашагал по Большаку к своему дому.

     

    Утром, на следующий день, когда Пономаревы позавтракали, и Егор Иванович прилег отдохнуть на печке, в избу ввалился Гришка Казак с милиционером и двумя членами группы бедноты. Он прошелся по избе, подошел к печке, заглянул на нее и насмешливо скривив губы, сказал:

    - Ты глянь! Кулак лежит на кулаке, забыв, что для этого имеется подушка. Вот что значит привычка! Хватит дрыхнуть. Вставай, одевайся!

    Потом сел на лавку, закурил и стал ждать.

    - Это куда одеваться?

    - После расскажем, а теперь поспеши! - Процедил сквозь зубы Гришка Казак.

    Весь его облик, начиная со щеголеватых усов, ладной невысокой фигуры и ног с небольшой кривизной, действительно напоминал донского казака. Да и кличку Григорий Федорович Лавлинский получил недаром. Его отец, Федор Лавлинский, женился перед самой русско-японской войной. Взял девку из рода Жирковых, но не успел намиловаться с ненаглядной, как забрали его в солдаты и отправили в далекую Маньчжурию воевать за веру, царя и отечество. Много слез пролила молодка, ворочаясь по ночам в пустой постели. Свекор и свекровь жалели ее, работой особенно не загружали, и она понемногу стала отходить. В Воронежской губернии, как нигде, всегда было засилье помещиков. Тучные черноземы, благоприятная природа, центральное положение тянуло сюда, как мух на мед, всевозможных господ. Поэтому самая густонаселенная губерния в России страдала острым недостатком пахотных земель. Крестьяне владели разрозненными лоскутками земли, да и те иногда располагались на десятки верст друг от друга. Поэтому тысячи крестьян иногда целыми семьями снимались с родных мест и уезжали на Дон к казакам на заработки в сенокос и жатву, получая за это натурой, реже деньгами.

     В тот год прошел слух, что казаков призвали на войну и на усмирение взбунтовавшихся рабочих, а поэтому на Дону не хватало рабочих рук на покосе. Желая заработать сена или пшеницы, собрался на заработки и Василий Лавлинский. Ехать с ним попросилась и молодая сноха. Свекровь согласилась с этим, сославшись на то, что им вдвоем будет легче, веселее, да и постирать на мужика будет кому. Недалеко от Усть-Хоперской станицы, нанялись они к молодой казачке, муж которой где-то справлял службу. Как не тяжело было на жатве, но молодость брала свое и сноха с казачкой собрались на гулянку.

     Окончилась страда. Вернулись свекор со снохой домой с неплохим заработком. Шло время, и свекровь стала замечать, что с невесткой что-то неладное. Она поделилась своими подозрениями с мужем, а тот с пристрастием допросил сноху. Та в слезах призналась, что ее попутал бес, и она согрешила с одним казаком. Так как свекор в этой беде обвинил себя за то, что не досмотрел за снохой, то было решено пока сыну на фронт не писать, а ждать его приезда. А через месяц пришло извещение, что их сын Федор Лавлинский погиб смертью храбрых. После этого отношение к невестке резко изменилось. Свекровь почему-то вбила себе в голову, что господь наказал их за ее грехи. Начались придирки, упреки, скандалы и наконец, невестка не выдержала и ушла к родителям, тем более что незадолго до этого умерла ее мать, а отец остался один и часто прихварывал. Родила вдовушка крепкого, здорового мальчика, дав ему имя Григорий, очевидно в честь своего чубастого казака, ибо в ее роду, ни в роду мужа Григориев не было. Рос Гришка бойким и настырным, за это ему частенько перепадало от ребят. Его не то что не любили, а просто презирали. Большую роль сыграли пересуды взрослых о его матери, как о распущенной девке. Ему был объявлен негласный бойкот, выражавшийся в том, что его не принимали ни в одну компанию, не допускали к играм, не брали его с собой в лес, на речку, на рыбалку. Даже став парнем с привлекательной внешностью, он не находил отзыва в сердцах девчат. Кличка Казак выводила Гришку из равновесия, ибо всякий раз напоминало ему не только о его незаконном рождении, но и распутстве матери. Мать на злые языки не обращала никакого внимания, стойко переносила свою отверженность, сносно вела хозяйство и после смерти отца, растила сына и цвела неувядаемой красой. Видно сильно запал ей в сердце бывалый казак, если она так и не вышла замуж, да кто бы взял ее, помеченную печатью порока, в жены. И вдруг всем на удивление, после большого перерыва она родила девочку, которую люди тут же прозвали Казачкой. Поговаривали, что она вновь повстречала своего казака в корпусе Шкуро, проходившего через село. Другие утверждали, что она спуталась с первым попавшимся, чтобы отомстить людям за презрение к себе и своему сыну. Но никто так и не узнал всей правды, а она никому ее не открыла. Гришку поступок матери окончательно подкосил, он замкнулся в себе и возненавидел весь мир, перестал разговаривать не только с людьми, но и с матерью. Так и рос Гришка нелюдимым, отвергнутым людьми и обществом. Неизвестно как сложилась бы дальше судьба Гришки, если бы не началась ломка деревни. Он вступил в группу бедноты, и с этого момента началось его сближение с Митькой. Они потянулись друг к другу, почувствовав родство душ. Их отличало только то, что Митька рвался в диктаторы, в Наполеоны, а Гришка мечтал о том, что войдя во власть, отомстит всем, кто презирал и насмехался над ним. Вот и сейчас, пока Егор Иванович одевался, Гришка упивался своей властью над этим беспомощным стариком. Нет, он ничего не имел против его, не таил на него зла, ибо Пономарёвы никогда ему лично ничего плохого не делали. Просто, наконец, он понял, что такое власть и что на его улице наступил праздник. Теперь можно приказывать людям, распоряжаться их судьбой и они никуда не денутся. Когда Митька назначил его председателем сельсовета, он рассудил, что может наступить время и вся власть на селе окажется у него в руках. А пока будет смотреть в рот секретарю партячейки и все его распоряжения выполнять ревностно, со всей душой. Когда Егор Иванович оделся, Гришка распорядился, чтобы он следовал за ними. В сельсовете уже толпились все, кого сажали в амбар. Увидев вошедших, Митька встал из-за стола, сказав, что арестованные все в сборе, и попросил милиционеров отправляться с ними в дорогу. Милиционер скомандовал выходить. Все встали и вышли на улицу, где их уже ожидали пять повозок. Через несколько минут по Большаку потянулся обоз с арестованными под охраной милиционера.

    В сельсовете остался только секретарь Мишка Жогов, да несколько баб, пытавшихся узнать судьбу мужей. Мишка молчал и делал вид, что ничего не знает. Яшка Пономарёв, узнав о случившемся, прибежал тоже и без толку покрутившись в сельсовете, кинулся к Сергею рассказать об аресте отца и мужиков. Когда они, уже с Сергеем, пришли в сельсовет, то Мишка рассказал, что арестовали всех, кто не сдал дополнительного налога, и повезли в город. А накануне Митька ездил в уездком партии, где, очевидно, получил на это разрешение, так как иначе не прислали бы с ним милиционера. Из их разговоров Мишка знал, что мужиков повезли в городскую тюрьму. Через час Сергей выехал со двора на облучке и кинулся вслед за арестованными.

     

    Было пасмурное сырое утро. Мороз спал, потеплело, и в воздухе висела морозящая мгла. От сырого пронизывающего ветерка Сергея стало бить озноб. Его трясло, как в лихорадке, хотя и был одет тепло. Когда в горячке он гнал лошадь в город, в голове вертелось единственное - как попасть к Варейкису, которого совсем недавно утвердили в роли первого секретаря Областного комитета партии, и что ему сказать? Уже на постоялом дворе, напротив Щепного базара, куда он поставил лошадь, его охватило сомнение в том, что стоило ли ему вообще приезжать сюда? Да и вообще, станет ли секретарь Обкома разговаривать с ним? Допустят ли его к нему? А может быть, его в Воронеже нет? Он чуть было не собрался ехать домой, но обида на самоуправство Митьки, обида за стариков, над которыми тот издевается, обида за себя, ставшего калекой в борьбе за Советскую власть и вынужденного теперь терпеть унижения, заставило его, во чтобы - то ни стало, добиться приема у Варейкиса. И неважно, сколько для этого потребуется времени - неделя или целый месяц. Принятое решение немного успокоило и придало уверенности.

    Когда Сергей вошел в вестибюль, он окончательно успокоился и только молил, чтобы Варейкис был на месте. Милиционер, стоявший у стола, приложил ладонь к виску и вежливо спросил, что ему нужно. - Мне необходимо встретиться с Иосифом Михайловичем! - ответил Сергей, поздоровавшись с милиционером.

    - Он вас вызывал?

    - Нет, не вызывал, но мне очень нужно его увидеть!

    - У вас есть партийный билет?

    - Нет, я не член партии!

    - Тогда я ничем не могу вам помочь!

    Сергей помялся, хотел было уйти, но увидев на стене за спиной милиционера телефон, спросил, можно ли позвонить.

    - Нет, это служебный телефон!

    - Тогда позвоните вы и скажите Варейкису, что его хочет увидеть Сергей Егорович Пономарёв, товарищ по Восточному фронту, старый его знакомый!

    Милиционер с любопытством посмотрел на Сергея, словно не веря сказанному, но все же взял трубку и, позвонив куда-то, точно, слово в слово, передал его просьбу. Прошло немного времени, телефон зазвонил и постовой, приложив трубку к уху, сказал: «Слушаюсь!» Затем попросил Сергея раздеться в загородке, где стояли деревянные вешалки и, когда он разделся, объяснил, что нужно подняться на второй этаж и найти дверь с табличкой «Приемная», где его встретят. В просторной приемной стоял кожаный диван, несколько венских стульев и массивный резной стол, на котором стояло несколько телефонов и лежало стопкой несколько разноцветных папок. На стене висел небольшой портрет Ленина, который смотрел на входящих прищуренным, насмешливым взглядом. Из-за стола поднялся молодой человек в военной форме и то ли спросил, то ли утвердил:

    - Сергей Егорович?

    - Да!

    - Иосиф Михайлович вас ждет! - сказал он и распахнул обитые кожей высокие двери.

    Сергей перешагнул порог и увидел идущего к нему навстречу Варейкиса. Он был одет в защитную, полувоенного покроя гимнастерку, стянутую широким ремнем, и в хорошо начищенных, хромовых сапогах. Пока они шли друг другу навстречу, Сергей отметил, что Варейкис за эти годы почти не изменился. Та же легкая походка, та же элегантность, те же смеющиеся темные глаза. И та же пышная темно-каштановая шевелюра, слегка подернутая легкой сединой.

    - О, Сергей Егорович, сколько лет, сколько зим! - Широко расправив руки для объятий, приветливо улыбаясь, воскликнул Варейкис. Секретарь с недоумением посмотрел на эту умилительную сцену и тихонько прикрыл дверь.

    - Ну, что же, садись, коли пришел! - Указал на стул хозяин кабинета и пригласил гостя к столу. Усадив его, Варейкис взял другой стул и уселся напротив.

    - Это сколько же мы с тобой, Сергей Егорович, не виделись? Наверное, с той поры, когда я тебя отправил на лечение в Москву, - сразу перешел на «ты» Варейкис, тем самым давая знать, что между старыми друзьями не должно быть никаких барьеров. От этого Сергей как-то сразу почувствовал себя раскованно и уютно.

    - Как твои руки?

    - Руки, Иосиф Михайлович, как руки, грех жаловаться, могло быть и хуже. Вот пальцы левой руки не сгибаются, но работает большой палец. Правая рука лучше и я могу работать топором, косой, лопатой, одним словом, особых затруднений не испытываю и привык обходиться тем, что есть.

    - А как вообще-то живешь? Как детишки, как жена? У тебя их, кажется, двое?

    - Четверо, Иосиф Михайлович!

    - О, да ты молодец, а у меня двое. Ну, а вообще-то, как идут у тебя дела в селе? Какое настроение у крестьян? - Глядя темными, с лукавинкой, глазами на своего собеседника, как бы мимоходом поинтересовался Варейкис, и тем самым затронул тот вопрос, с который Сергей приехал в город.

    - Дела, Иосиф Михайлович, идут хорошо, грех жаловаться. Землю дали, люди работают, село стало жить богаче, но нужно многое менять.

    - А что именно?

    - Селу нужна техника, нужны агрономы, нужна грамотность во всем. Но о какой технике можно говорить, если несчастный плуг стоит столько же, сколько стоят двести пудов хлеба, не говоря уже о сеялке, косилке, а тем более молотилке. Вроде я не глупый человек, читаю газеты, но ничего не могу понять в этой жизни. Говорят, что стране нужен хлеб, но государство его не покупает, хотя у крестьян он есть.

    - Но для того, чтобы купить, нужны деньги, а их у государства нет. А деньги нужны не только для закупки хлеба, но и для закупки за границей оборудования для развития промышленности, строительства фабрик, заводов, железных дорог, жилья для рабочих, одним словом, нужны деньги и большие.

    - Выходит, чтобы иметь деньги, нужно грабить крестьян? Но, это же порочный путь! Я так понимаю, что наше правительство хочет сначала ограбить крестьян, на эти деньги построить фабрики и заводы, которые потом снабдят село техникой. Но этого нельзя сделать, ни за год, ни за два. Боюсь, что когда наша промышленность начнет выпускать технику, то в селе некому будет работать. А не лучше ли бы было сначала поддержать крестьян, дать им кредиты, добиться расцвета сельского хозяйства, а потом уже на этой базе развивать промышленность?

    - Может быть ты и прав, но ты не учитываешь того, что нам нужны не только косилки и сеялки, но и самолеты и пулеметы, пушки и другое оружие, а для этого нужны и заводы, и шахты и доменные печи, а этого нам никто не даст.

    - А зачем нам нужны сейчас пушки? В газетах пишут, что весь запад сейчас находиться в кризисе, фабрики и заводы закрываются, миллионы рабочих выброшены на улицу, так что сейчас не до войны. У нас в России, кризис начался с началом первой мировой войны, и длиться больше десяти лет. У них тоже продлиться не меньше. А чтобы поставить на ноги сельское хозяйство, нам потребуется самое многое четыре года, если, конечно, поможет государство. Возьмем, к примеру, наш кооператив. Он существует пятый год и результаты налицо!

    - Впервые слышу об этом. Интересно узнать поподробнее. Расскажи, Сергей Егорович, что это такое - кооператив? - Глаза у Варейкиса загорелись и он, откинувшись на спинку стула, скрестил руки и приготовился слушать.

    - Собственно говоря, тут и рассказывать нечего. Вы, конечно, слышали о товариществах по совместной обработке земли? То же самое и у нас, но мы не только совместно обрабатываем землю, но еще продаем общий урожай и делим уже деньги, которые выручили после продажи продукции. Даже совместно возим на мельницу зерно.

    - А как вы делите, если у вас разные семьи?

    - Мы делим по количеству рабочих душ.

    - Землю вы тоже объединили?

    - Нет, хотя и хотелось бы уничтожить межи.

    - А то же вам мешает?

    - Чтобы иметь единое поле, необходимо новое межевание, а на это крестьяне не пойдут!

    - Это почему же?

    - Мужик подозрителен, недоверчив, боясь, что его обманут и вместо хорошей земли нарежут плохой.

    - Выходит, что землю нужно объединить в единое поле?

    - Хотелось бы, но не вижу в этом никакого смысла!

    - Как так?

    - Тут дело не в объединении земли, а характере мужика. Он никому не верит, уж очень долго его обманывали и не в его пользу. Если на Западе крестьяне владеют землей уже сотни лет, то у нас сотни лет мужик под гнетом. При татарах все, что выращивал крестьянин, отбиралось, при крепостном праве лучшие земли присвоили себе помещики, выделив мужику лоскутки земли, да еще он должен был платить тому же помещику подати. Советская власть дала землю крестьянам, а теперь хотят ее объединить, то есть опять отобрать у них. У нас мужика называют сермяжным, серым, но когда его грабят, он прекрасно понимает откуда это зло идет и кто за этим стоит. Тогда он берется за топор и примером тому служат восстания Разина, Пугачева, тамбовских крестьян. Живу я среди крестьян и хорошо знаю их натуру. Говорят, что у нас мужик забитый, не образованный, но он не умом, а нутром чувствует, откуда ему ждать беды. А беду и подвох он ждет от нашего правительства. Вот вы, Иосиф Михайлович, сказали, что нам нужна промышленность, нужны предприятия, нужно вооружение, а вот мои мужики, когда я им также стал объяснять, задали мне вопрос. Они спросили: «Если государству нужны деньги, то куда же делись те деньги, золото и бриллианты, когда грабили помещиков и купцов, фабрикантов, дворянство, разрушали храмы и монастыри? Растащили, а теперь, выходит, грабить некого, остались только крестьяне?» Даже для меня такие откровения стали полной неожиданностью. Вот эти вопросы я и адресую вам - руководителю областной партийной организации. Вы извините меня, Иосиф Михайлович, за прямоту, но я не могу поступить иначе. Вы меня знаете давно, вы в свое время назвали меня своим другом, я и говорю вам это, как другу. Колхозы, о которых последнее время так много говорят, не что иное, как новая грабиловка. И еще я не верю, что наш сельский секретарь партячейки творит все безобразия по своему произволу. Для этого ему не хватит мозгов. Ему дает установку и во всем консультирует уездком, а он, в свою очередь, получает указания из обкома, то есть от вас. Неужели, Иосиф Михайлович, вы не видите, что такая политика ведет нашу страну к краху?

    - Если бы, Сергей Егорович, все зависело от меня, то было бы немного по-другому. Но я не могу противопоставлять свое мнение политбюро!

    - Я понимаю, что спорить с политбюро вы не в силах, но в области вы можете кое-что сделать?

    - А что именно?

    - А хотя бы оградить мой кооператив от произвола нашего секретаря партячейки!

    - А как именно?

    - Во-первых, всех членов кооператива, исключая меня и моего брата - кавалера ордена Красного Знамени, зачислили в кулаки. Во-вторых, на них наложены непосильные налоги. Они раз выплатили налоги, потом дополнительно наложили на каждый дом еще по сто пудов зерна и сто рублей, а потом наложили еще по сто пудов.

    - И как же мужики реагировали на это?

    - Очень просто - отказались платить. И что вы думаете сделал наш партийный руководитель? Вызвал милицию, арестовал членов кооператива, включая стариков, отвез в город и посадил в тюрьму. Собственно ради них я и приехал к вам!

    Варейкис быстро поднялся со стула, зашел за стол и громко окликнул своего секретаря. Тот, такой же подтянутый и аккуратный, тут же появился в кабинете и встал навытяжку, держа в руках блокнот с карандашом.

    - Саша, соедини меня с прокурором! - тихо распорядился Варейкис и Сергей увидел, как на его лице заходили желваки. Когда секретарь удалился, Варейкис сел за стол, облокотился на него, зажав голову руками. Так он просидел несколько минут и когда поднял голову, то глаза его приняли обычное выражение лукавинки и доброты.

    - Не знаю, Сергей Егорович, что тебе сказать, да и не могу я всего, что знаю, рассказывать. А как бы ты поступил с деревней, если бы все зависело от тебя?

    - Я бы запретил создавать крупные колхозы, объединяя в них целые деревни. Колхозы должны быть маленькими, в десять-двенадцать дворов и по родственным связям. Еще я прекрасно знаю, что государство выделяет для колхозов миллионы рублей, а зря! Крестьянам и особенно колхозам денег давать нельзя. Нужно давать банковские кредиты под залог имущества и земли, что бы каждый знал, что долги нужно платить. А так они эти деньги проедят, пропьют и опять станут просить. Крестьянин сам должен покупать технику, удобрения, семена и, обрабатывая землю, зарабатывать для этого деньги. В противном случае, он кое-как поковыряет землю, кое-как и скосит. Урожаи начнут падать, земля тощать, и останемся мы без земли и хлеба. Вот мои мнения, Иосиф Михайлович!

    - Таковы, как ни странно, мнения и мои. У нас в Черноземье самые тучные черноземы, во всем мире нет таких земель. Кроме того Курская аномалия - это мировые запасы железной руды, в Липецке имеется металлургический завод, заложенный еще Петром Первым, и при этом люди живут по - нищенски. Об этом я говорил на Пленуме ЦК, но меня раскритиковали и сказали, что я последователь Бухарина!

    В это время в кабинет вошел секретарь и доложил, что прокурора на месте нет, и приедет он, примерно, через час. Варейкис кивком головы отпустил его, встал из-за стола, подошел к Сергею и подал ему для пожатия руку. Обменявшись рукопожатием, он похлопал Сергея по плечу и сказал:

    - Спасибо, Сергей Егорович, что навестил старого друга, спасибо за беседу. Будешь в городе, заходи. А насчет твоих мужиков не беспокойся - все уладится, а вашим партработникам я намылю голову. Счастливого тебе пути, передавай привет семье!

    - Извини, Иосиф Михайлович, что по пустякам отнял у тебя столько времени. Поклон от меня и твоей семье!

    На прощанье они обнялись, еще раз пожали друг другу руки и разошлись, чтобы больше никогда не встретиться.

    Варейкиса расстреляли в 1939 году на Дальнем Востоке, а в тот день, после ухода Сергея, в Москве, на стол секретарю ЦК партии Кагановичу Л.М. легла телеграмма с просьбой направить для борьбы с кулачеством в Воронеж дополнительные вооруженные формирования. Телеграмму подписал секретарь ВКП (б) Центрально-Черноземной области Иосиф Михайлович Варейкис.

     

    Пока Сергей мирно беседовал с Варейкисом, в тюрьме происходили иные события. Арестованных мужиков принимал сам начальник тюрьмы, крупный мужик, с оплывшим лицом и явно с похмелья. Развалившись на венском стуле, в расстегнутой шинели, он тупо смотрел в поданную Митькой Жуком бумагу, плохо соображая и с трудом вникая в текст. Потом поднял осоловевшие глаза на толпившихся возле дверей мужиков и охрипшим голосом спросил:

    - Кто такие?

    Митька ответил, что это саботажники, кулаки, направленные в тюрьму, где они должны ждать суда и приговора.

    - Василенко! - Прохрипел начальник тюрьмы куда-то в пустоту и вновь погрузился в изучение бумажонки.

    Вошел мужчина в годах, в ладно пригнанной шинели, с пышными фельдфебельскими усами на круглом лице и остановился перед начальником.

    - Вот, Василенко, всех этих саботажников в двадцать первую камеру, - указывая на бумажку, прохрипел начальник.

    - Так там сидят веселые ребята! - заметил Василенко, стараясь просветить своего начальника.

    - Я и без тебя это хорошо знаю. Вот поэтому и нужно их поселить туда, чтобы вместе повеселились для пользы дела.

    О пользе дела мужики узнали в камере. Дело было в том, что в этой камере зимовали воры в законе и воры всех мастей помельче. Летом они промышляли сбором всего, что плохо лежит, а на зиму, дав себя поймать на мелкой краже, садились в тюрьму на три-четыре месяца, где им был готов и стол и дом. Возглавлял эту шайку Иван Жандар, земляк арестованных Митькой мужиков. Вот и на этот раз Жандар со своими приближенными зимовал в тюрьме, в двадцать первой камере. Милиция города считала, что эту шайку легче держать под замком, чем гоняться за ними по злачным местам. В тюрьме они вели себя хорошо, с охраной были вежливы и покладисты. Других заключенных к ним не подсаживали, за исключением тех случаев, когда тюремному начальству нужно было избавиться от неугодного им арестанта. То ли с похмелья, то ли по злому умыслу, но начальник тюрьмы поместил арестованных мужиков именно в камеру к Жандару.

    Жандар в это время сидел на верхних нарах, в окружении своих подручных, и играл в карты. На нем была чистая белая рубашка и новые шерстяные брюки. Он был босым и огромные лапищи ног лежали на животе пьяного Ваньки Клина, неизменного адъютанта. Вчера они от дружков с воли получили богатую передачу, были сыты и навеселе. Слабаки, охмелевшие после вчерашней попойки, валялись там, где их свалила водка, остальные же продолжали опохмеляться, распевая песни. И вот в почти семейную идиллию неожиданно вторглись незнакомые люди в лице арестованных деревенских мужиков. Воровская шайка вначале была потрясена бесцеремонным вторжением в их владения посторонних лиц. Мужики, сбившись в кучку около входа, молча озирались вокруг, не зная, что делать. Довольно большое помещение с одним тусклым, зарешеченным оконцем под самым потолком произвело на них удручающее впечатление. Справа и слева, во всю камеру, тянулись двухъярусные деревянные нары. Слева, в углу, стояла довольно вместительная «параша», накрытая деревянным кругом, справа, на табуретке, железный бак с кружкой. На нарах, под нарами, да и просто на полу, валялись странные люди. Все они были босыми, многие без рубашек и в одних подштанниках. Воровская аристократия, увидав новосёлов, удивленно и с интересом стали рассматривать толпившихся у дверей мужиков. Но немая сцена длилась не долго. С верхних нар слез верзила, голый по пояс, с большим крестом на шее и серебряной серьгой в мочке уха. Он упругой кошачьей походкой подошел к столпившимся мужикам, обошел всех по очереди, словно принюхиваясь к ним, и повернувшись к своим дружкам, процедил сквозь зубы:

    - Братва, перед вами явно представители сельского кулачества, одним словом, мироеды. Посмотрите, как они одеты, как обуты, а мы, посмотрите на себя, ходим голые, без рубах и даже штанов. Справедливо ли? Нет несправедливо. Поэтому предлагаю реквизировать частную собственность и разделить между членами нашего благородного сообщества. Кто, за? Единогласно!

    Сидевшие на нарах молчали, с улыбками наблюдая за комедией, разыгрываемой их товарищем. Очевидно, этот верзила не в первый раз потешал своими выходками теплую компанию, и она с нетерпением ждала от него нового номера. А он, войдя в раж, продолжал кружиться перед растерявшимися мужиками.

    - Вот ты, дядя, - подойдя вплотную к Хохлу и, указывая на него грязным пальцем, процедил верзила, - скажи нам, зачем тебе шикарный клифт с белым воротником и опушкой? Тебе больше подойдет серый арестантский халат, а я скоро выйду на волю, и ходить по городу без прикида мне будет как-то неудобно, да и неприлично. Вот и скажи мне, что я не прав? Возражений нет, а коли так, то прошу одолжить мне на время свои шмотки. Ты сам изволишь раздеться или пригласить камердинера? Ты не стесняйся, говори! И я к твоим услугам приставлю всю братву вон с того балкона. Они тебя и разденут и разуют, и спать уложат. Да я вижу, что ты, брат, стесняешься, ну что ж, тогда я сам окажу тебе услугу и не стану упрекать себя в этом, ибо почту за честь!

    Если бы верзила не был под хмельком или обладал бы более проницательным умом, он бы не стал паясничать, а избрал бы другую тактику. Но потакание шайке со стороны охраны, беззаконность и всевольность сыграли с ним плохую шутку. Он был так уверен в солидарности и поддержке своих дружков, что даже не ожидал получить отпор со стороны мужика. Хохол, по своей натуре, был человеком хладнокровным, мирным, мягким, но не терпел хамства, лжи и насилия. Тут он становился яростным и неудержимым. Пока верзила выламывался и паясничал, Хохол молчал, наливаясь ненавистью к этому клоуну и, когда тот протянул грязные руки к вороту полушубка, то получил такой удар в грудь, что нелепо подпрыгнул, взмахнув длинными ногами, перелетел через всю камеру и растянулся на полу. К его чести нужно отметить, что он тут же в горячке вскочил на ноги и словно разъяренный бык бросился на Хохла. Верзила был на голову длиннее и поэтому Хохол, пригнув голову, не видел его искаженного лица, но заметил, что по широкой груди верзилы стекала струйка крови, а массивный крест был помят и впился в тело. Второй удар Хохла вновь пришелся в крест верзилы и тот, взмахнув руками, навзничь свалился на пол. На этот раз он уже не поднялся.

     Мужики, конечно, хорошо знали Хохла, хорошо знали его силу и возможности, но для ворья это было полной неожиданностью. Когда они увидели плачевный итог скоротечной схватки, то тут же спрыгнули с нар и бросились к мужикам, но в драку не полезли, боясь встретиться с кулаком Хохла. Кроме того, рядом с ним теперь возникла квадратная фигура Митрона Глухого. Но замешательство длилось не долго. Растолкав своих дружков, вперед вышел Ванька Клин, в его руке блеснуло тонкое лезвие, и он кинулся на Митрона. Клин был долговяз, жилист и подвижен, но Глухой ловко перехватил его руку и сжал с такой силой, что тот от боли присел, выпустил нож и стал на колени перед Митроном. Потом он поднял Клина над своей головой, размахнулся и словно бревно бросил его в кучку ворья. Удар был настолько сильным и неожиданным, что вся компания не удержалась на ногах и повалилась на пол, не в силах выбраться из этой кучи. Жандар, между тем, сидел на нарах и благодушно взирал всю эту кутерьму. Он сам не принимал участия в этой стычке потому, что считал ниже своего достоинства вмешиваться в эту разборку. Где-то в его сознании вдруг возникли видения из далекого детства, когда он наблюдал деревенские драки и особенно драки в семье Рыбиных, смотреть на которые собиралось чуть ли не все село. Когда ряды шпаны полегли на полу, Жандар, к своему удивлению, узнал в силаче бывшего своего односельчанина Рыбина Митрона. Если бы он узнал Митрона раньше, то, может быть, все сложилось бы иначе, но Жандар давно порвал с деревней и многих мужиков, стоявших около дверей, уже не помнил. И как только Жандар узнал бывшего своего соседа, он поднял руку и крикнул:

    - Ша, братва, кончай базар!

    Почему-то все, и мужики, и жулики, сразу притихли и повернули голову в сторону Жандара. Он легко спрыгнул с нар, шагнул навстречу мужикам, подошел и обнял широкие плечи Митрона, прижал его к своей груди и весело воскликнул:

    - Дядя Митрон, да ты ли это? Сколько лет, сколько зим прошло, но тебя нельзя ни с кем спутать. Ты один такой на Руси, ты - же наш Илья Муромец!

    Митрон тоже не признал в Жандаре своего бывшего соседа, шустрого и хулиганистого подростка. Теперь его обнимал огромный детина, на целую голову длиннее даже самых высоких мужиков Чульневых. Митрон в первый момент растерялся, посмотрел на мужиков и спросил:

    - Кто он такой и что он говорит?

    Егор Иванович успел перед этим шепнуть Хохлу, что начальником этой банды был ни кто иной, как Иван Поляков, племянник Нюрки Поляковой, спаливший её дом.

    - Это, Митрон, Иван Поляков, твой бывший сосед. Он узнал тебя и хочет поговорить с тобой! - кричал Хохол в ухо Митрону. Тот, приложив ладонь, внимательно выслушав его, повернул голову к Жандару, и его лицо расцвело радостной улыбкой.

    - Он что, совсем глухой? - Спросил Жандар мужиков.

    - Да, маленько оглох,- ответили они.

    - Ну ладно, земляки, раздевайтесь, а то тут у нас жарко. Сложите одежу вон там в угол и садитесь на нары. Нужно отметить встречу, поговорить. Да вы не бойтесь, никто ничего у вас не украдет, всё будет в целостности! - ободрил их Жандар, видя замешательство мужиков. - А ну, кишь отсюда!

    Всех, сидевших на нарах, словно сдуло ветром. Мужики, видя доброжелательное отношение к ним главаря шайки, немного пришли в себя, успокоились и стали раздеваться. Когда по приглашению Жандара все расселись, вдруг, словно по волшебству появились несколько бутылок водки и богатая закуска. Тут были колбаса, пахнувшая чесноком, жареная рыба, ломтики сыра, балык, сало и даже икра. Мужики, было, полезли в свои узелки, но Жандар прикрикнул на них, чтобы не смели этого делать, пояснив, что они у него в гостях, а хозяин их обязан угостить.

    -Выходит, что если я приеду к вам в гости, то должен буду привозить с собой еду? Так в высшем свете не делают!

    Когда выпили по первой, мужики после всех переживаний накинулись на добротную еду и скоро подмяли всю подчистую. Жандар махнул рукой, и тут же вновь возникла гора закуски и водка. После второго круга мужики осоловели, языки развязались, и они наперебой стали изливать душу атаману шайки воров и грабителей. Выслушав рассказ о сельских новостях и страданиях мужиков в своей родной деревне, Жандар сказал:

    - Вот, что вам, земляки, я скажу. Ваше дело, конечно, швах, но не смертельное. Все будет зависеть от судьи. Если попадется гад, то вам за саботаж могут припаять по два, три годика, а если попадется умный человек, то вас поругают, попугают и отпустят на все четыре стороны. Но не тужите и не переживайте, ведь в тюрьме сейчас живется лучше, чем на воле. Небось, не часто у себя дома вы едали такой закусон? Чем не жизнь? Тепло светло и мухи не кусают, да к тому же еда бесплатная. Выпил, нажрался и хочешь, спи, хочешь в карты играй. Нет тут ни Митьки Жука, ни хлебопоставок, ни партии!

    - А скажи, Иван! - обратился к нему добродушный и бесхитростный Митрофан Пономарёв, показывая на остатки пищи, - это все тюрьма дает?

    - Чудак ты, дядя Митрофан! Конечно, тюрьма. Ведь не могу же я сходить в магазин, вот и приносят охранники всё, что мы закажем!

    - И бесплатно?

    - А где мы деньги возьмем, если сидим в тюрьме. Мы не сами пришли, нас сюда привели, вот и пусть кормят!

    - И то правда! - согласился Митрофан.

    Неизвестно сколько бы времени еще потешался Жандар над доверчивым Митрофаном, если бы внезапно, с лязгом, не отворились двери, и в камеру влетел взъерошенный начальник караула. То ли от беготни по этажам тюрьмы, то ли от взбучки начальства, он в первый момент не мог вымолвить и слова, а только пялил глаза на притихших арестантов. Переведя дыхание, он прошелся взад - вперед по камере и, остановившись у двери, приказал:

    - Немедленно навести порядок! Скоро здесь будет прокурор. Да смотрите мне, чтобы было тут без выкрутасов. Иначе вы у меня по-другому запоете!

    И с этими словами он, как влетел, так и вылетел из камеры. При этом явлении Христа народу, никто из шпаны даже не шевельнулся. Очевидно начальник караула был для них не указ, но редкое появление прокурора в тюрьме было чрезвычайным происшествием и от этого визита ничего хорошего ждать не приходилось. Вся шайка боялась, что прокурор в гневе выгонит их из тюрьмы, и тем самым лишит всех теплого приюта. Мужики, видя беспокойство своих сокамерников, растерялись. Жандар распорядился навести порядок и, в первую очередь, затолкать под нары всех, кто не держался на ногах и прикрыть их тряпьем. Остальным было указано умыть пьяные рожи и надеть штаны и рубахи. Едва успели навести относительный порядок, как двери вновь отворились, и в камеру вошел начальник тюрьмы, прокурор и несколько охранников. Прокурор был высокого роста, в годах. На нем было дорогое драповое пальто с каракулевым воротником, на ногах ботинки с галошами. На голове очки и шляпа. Шею обвивал яркий шерстяной шарф, из которого проглядывал белоснежный воротничок рубашки с бабочкой. Во всем его облике, манере говорить и держаться, чувствовалась аристократическая косточка, что передается из поколения в поколение.

    - Встать! - Прохрипел начальник тюрьмы.

    Шпана по привычке, быстро вскочила и построилась в две шеренги, а мужики замешкались, не зная, что делать. Наконец они пристроились к своим сокамерникам, затаив дыхание. Прокурор окинул взглядом это сборище и, повернувшись к начальнику тюрьмы, спросил:

    - Кто такие?

    - Вот это уголовники, - указал он на шеренгу воров, а это саботажники из деревни, сегодня утром пригнали!

    - Ясно, - тихим, спокойным голосом проговорил прокурор. - Жалобы имеются?

    - Никак нет, гражданин начальник! - Дружно гаркнули грабители.

    - Вот и хорошо, прошу пройти в следующую камеру!

    Прокурор повернулся и вышел. За ним стайкой потянулись сопровождающие его лица.

    Не успели арестанты разойтись по углам и обсудить внезапный визит прокурора, как двери вновь отворились, пропустив в камеру начальника тюрьмы. Все обернулись к нему.

    - А ну, деревня, собирайте свои шмотки, и уматывайтесь отсюда, чтобы вашего духу здесь не было!

    Мужики ошалело смотрели на начальника и ничего не понимали. Им казалось, что тот узнал про драку и выпивку, и ждали самого худшего.

    - Ну чего выпучили глаза? - прикрикнул на них Жандар, - Сказано вам, чтобы убирались, вот и собирайтесь домой, а то начальник передумает, и будете здесь еще долго загорать!

    Наконец, до мужиков дошло, что их отпускают, и стали поспешно собираться. Через минуту все были одеты и толпились у дверей, Жандар подошел, каждому пожал руку и пожелал доброго пути. Егору Ивановичу он наказал, чтобы тот поклонился бабушке Вере и пожелал ей здоровья. Начальник тюрьмы пересчитал мужиков, вывел в коридор и передал начальнику караула. Выйдя из тюрьмы, они потянулись на хлебный базар, надеясь найти там кого-нибудь из сельских и с ними вернуться домой, а Егор Иванович решил пойти к дочке.

    Никто из них не знал, что своему освобождению они обязаны секретарю Обкома партии Варейкису Иосифу Михайловичу, который выполнил свое обещание, данное Сергею.

     

    Категория: Мемуары | Добавил: Elena17 (06.12.2014)
    Просмотров: 327 | Рейтинг: 0.0/0
    Сайт создан в системе uCoz