Меню сайта


Категории раздела
Антология Русской Мысли [533]
Собор [345]
Документы [12]
Русская Мысль. Современность [783]
Страницы истории [364]


Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 3978


Форма входа


Поиск


Библиотека
 
 
Медиатека
 

Вернисаж

Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz


  • ПОМОЩЬ НОВОРОССИИ ПОМОЩЬ НОВОРОССИИ «Академия русской символики «МАРС» Слобода Голос Эпохи Журнал Голос Эпохи Апсны-Абхазия. Страна души Сайт писателя Андрея Можаева Россия Освободится Нашими Силами Котята Мейн-кун Общественно-исторический клуб
    Приветствую Вас, Вольноопределяющийся · RSS 17.08.2017, 12:31
    Главная » Статьи » Публицистика » Страницы истории

    Н.М.Карамзин. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях (5)
     Мы означили главные действия нынешнего правительства и
    неудачу их. Если прибавим к сему частные ошибки министров в мерах
    государственного блага: постановление о соли, о суконных
    фабриках, о прогоне скота, — имевшие столь много вредных
    следствий — всеобщее бесстрашие, основанное на мнении о кротости
    государя, равнодушие местных начальников ко всяким
    злоупотреблениям, грабеж в судах, наглое взяткобрательство 97
    капитан-исправников, председателей палатских, вице-губернаторов,
    а всего более самих губернаторов, наконец, беспокойные виды
    будущего, внешние опасности, — то удивительно ли, что общее
    мнение столь не благоприятствует правительству? Не будем скрывать
    зла, не будем обманывать себя и государя, не будем твердить, что
    люди, обыкновенно, любят жаловаться и всегда недовольны
    настоящим, — сии жалобы разительны их согласием и действием на
    расположение умов в целом государстве.
     Я совсем не меланхолик, и не думаю подобно тем, которые,
    видя слабость правительства, ждут скорого разрушения, — нет!
    Государства живущи и в особенности Россия, движимая самодержавною
    властью! Если не придут к нам беды извне, то еще смело можем и
    долгое время заблуждаться в нашей внутренней государственной
    системе! Вижу еще обширное поле для всяких новых творений
    самолюбивого, неопытного ума, но не печальна ли сия возможность?
    Надобно ли изнурять силы для того, что их еще довольно в запасе?
    Самым худым медикам нелегко уморить человека крепкого сложения,
    только всякое лекарство, данное некстати, делает вред
    существенный и сокращает жизнь.
     Мы говорили о вреде, говорить ли о средствах целебных? И
    какие можем предложить? — самые простейшие!
     Минувшего не возвратить. Было время (о чем мы сказали в
    начале), когда Александр мог бы легко возобновить систему
    Екатеринина царствования, еще живого в памяти и в сердцах, по ней
    образованных: бурное царствование Павлово изгладилось бы, как
    сновидение в мыслях. Теперь поздно — люди и вещи, большею частью,
    переменились; сделано столько нового, что и старое показалось бы
    нам теперь опасною новостью: мы уже от него отвыкли, и, для славы 98
    государя, вредно с торжественностью признаваться в десятилетних
    заблуждениях, произведенных самолюбием его весьма
    неглубокомысленных советников, которые хотели своею творческою
    мудростью затмить жену Екатерину и превзойти мужа Петра. Дело
    сделано: надобно искать средств, пригоднейших к настоящему.
     Главная ошибка законодателей сего царствования состоит в
    излишнем уважении форм государственной деятельности: от того —
    изобретение различных министерств, учреждение Совета и проч. Дела
    не лучше производятся — только в местах и чиновниками другого
    названия. Последуем иному правилу и скажем, что не формы, а люди
    важны. Пусть министерства и Совет существуют: они будут полезны,
    если в министерстве и в Совете увидим только мужей, знаменитых
    разумом и честью. Итак, первое наше доброе желание есть, да
    способствует Бог Александру в счастливом избрании людей! Такое
    избрание, а не учреждение Сената с коллегиями ознаменовало
    величием царствование Петра во внутренних делах империи. Сей
    монарх имел страсть к способным людям, искал их в кельях
    монастырских и в темных каютах: там нашел Феофана и Остермана,
    славных в нашей государственной истории. Обстоятельства иные и
    скромные, тихие свойства души отличают Александра от Петра,
    который везде был сам, со всеми говорил, всех слушал и брал на
    себя по одному слову, по одному взору решить достоинство
    человека; но да будет то же правило: искать людей! Кто имеет
    доверенность Государя, да замечает их вдали для самых первых
    мест. Не только в республиках, но и в монархиях кандидаты должны
    быть назначены единственно по способностям. Всемогущая рука
    единовластителя одного ведет, другого мчит на высоту; медленная
    постепенность есть закон для множества, а не для всех. Кто имеет 99
    ум министра, не должен поседеть в столоначальниках или
    секретарях. Чины унижаются не скорым их приобретением, но
    глупостью или бесчестием сановников; возбуждается зависть, но
    скоро умолкает пред лицом достойного. Вы не образуете полезного
    министерства сочинением Наказа, — тогда образуете, когда
    приготовите хороших министров. Совет рассматривает их
    предложение, но уверены ли вы в мудрости его членов? Общая
    мудрость рождается только от частной. Одним словом, теперь всего
    нужнее люди!
     Но люди не только для министерства, или Сената, но и в
    особенности для мест губернаторских. Россия состоит не из
    Петербурга и не из Москвы, а из 50 или более частей, называемых
    губерниями; если там пойдут дела, как должно, то министры и Совет
    могут отдыхать на лаврах; а дела пойдут, как должно, если вы
    найдете в России 50 мужей умных, добросовестных, которые
    ревностно станут блюсти вверенное каждому из них благо
    полумиллиона россиян, обуздают хищное корыстолюбие нижних
    чиновников и господ жестоких, восстановят правосудие, успокоят
    земледельцев, ободрят купечество и промышленность, сохранят
    пользу казны и народа. Если губернаторы не умеют или не хотят
    делать того, — виною худое избрание лиц; если не имеют способа, —
    виною худое образование губернских властей. 1) Каковы ныне,
    большею частью, губернаторы? Люди без способностей и дают всякою
    неправдою наживаться секретарям своим — или без совести и сами
    наживаются. Не выезжая из Москвы, мы знаем, что такой-то губернии
    начальник — глупец и весьма давно! в такой-то — грабитель, и
    весьма давно!.. Слухом земля полнится, а министры не знают того,
    или знать не хотят! К чему же служат ваши новые министерские
    образования? К чему писать законы, разве для потомства? Не 100
    бумаги, а люди правят. 2) Прежде начальник губернии знал над
    собою один Сенат; теперь, кроме Сената, должен относится к разным
    министерствам! Сколько хлопот и письма!.. А всего хуже то, что
    многие части в составе губерний не принадлежат к его ведомству:
    школы, удельные имения, казенные леса, дороги, воды, почта —
    сколько пестроты и многочисленности!.. Выходит, что губерния
    имеет не начальника, а начальников, из коих один в Петербурге,
    другие в Москве... Система правления весьма не согласная с нашею
    старинною, истинно-монархическою, которая соединяла власти в
    наместнике для единства и силы в их действиях. Всякая губерния
    есть Россия в малом виде; мы хотим, чтобы государство управлялось
    единою, а каждая из частей оного — разными властями; страшимся
    злоупотреблений в общей власти, но частная разве не имеет их? Как
    в большом доме не может быть исправности без домоправителя,
    дающего во всем отчет господину, так не будет совершенно порядка
    и в губерниях, пока столь многие чиновники действуют независимо
    от губернаторов, ответствующих государю за спокойствие
    государства и, гораздо более, всех живущих в Петербурге
    министров, членов Совета, сенаторов. Одна сия мысль не убеждает
    ли в необходимости возвысить сан губернаторский всеобщим
    уважением? Да будет губернатор, что были наместники при
    Екатерине! Дайте им достоинство сенаторов, согласите оное со
    отношениями их к министрам, которые в самом деле долженствуют
    быть единственно секретарями государя по разным частям, и тогда
    умейте только избирать людей!
     Вот главное правило. Второе, не менее существенное, есть:
    умейте обходиться с людьми! Мало ангелов на свете, не так много и
    злодеев, гораздо более смеси, т.е. добрых и худых вместе. Мудрое 101
    правление находит способ усиливать в чиновниках побуждение добра
    или обуздывает стремление ко злу. Для первого есть награды,
    отличия, для второго — боязнь наказаний. Кто знает человеческое
    сердце, состав и движение гражданских обществ, тот не усомнится в
    истине сказанного Макиавелли, что страх гораздо действительнее,
    гораздо обыкновеннее всех иных побуждений для смертных. Если вы,
    путешествуя, увидите землю, где все тихо и стройно, народ
    доволен, слабый не утеснен, невинный безопасен, — то скажете
    смело, что в ней преступления не остаются без наказания. Сколько
    агнцев обратилось бы в тигров, если бы не было страха! Любить
    добро для его собственных прелестей есть действие высшей
    нравственности — явления, редкого в мире: иначе не посвящали бы
    алтарей добродетели. Обыкновенные же люди соблюдают правила
    честности, не столько в надежде приобрести тем особенные
    некоторые выгоды, сколько опасаясь вреда, сопряженного с явным
    нарушением сих правил. Одно из важнейших государственных зол
    нашего времени есть бесстрашие. Везде грабят, и кто наказан? Ждут
    доносов, улики, посылают сенаторов для исследования, и ничего не
    выходит! Доносят плуты — честные терпят и молчат, ибо любят
    покой. Не так легко уличить искусного вора-судью, особенно с
    нашим законом, по коему взяткобратель и взяткодатель равно
    наказываются. Указывают пальцем на грабителей — и дают им чины,
    ленты, в ожидании, чтобы кто на них подал жалобу. А сии
    недостойные чиновники, в надежде на своих, подобных им,
    защитников в Петербурге, беззаконствуют, смело презирая стыд и
    доброе имя, коего они условно лишились. В два или три года
    наживают по нескольку сот тысяч и, не имев прежде ничего,
    покупают деревни! Иногда видим, что государь, вопреки своей
    кротости, бывает расположен и к строгим мерам: он выгнал из
    службы двух или трех сенаторов и несколько других чиновников, 102
    оглашенных мздоимцами; но сии малочисленные примеры ответствуют
    ли бесчисленности нынешних мздоимцев? Негодяй так рассуждает:
    «Брат мой N.N. наказан отставкою; но собратья мои, такие-то,
    процветают в благоденствии: один многим не указ, а если меня и
    выгонят из службы, то с богатым запасом на черный день, — еще
    найду немало утешений в жизни!» Строгость, без сомнения,
    неприятна для сердца чувствительного, но где она необходима для
    порядка, там кротость не у места. Как живописцы изображают
    монарха? Воином и с мечом в руке — не пастушком и не с цветами!..
    В России не будет правосудия, если государь, поручив оное
    судилищам, не будет смотреть за судьями. У нас не Англия; мы
    столько веков видели судью в монархе и добрую волю его признавали
    вышним уставом. Сирены могут петь в круге трона: «Александр,
    воцари закон в России... и проч.»... Я возьмусь быть толкователем
    сего хора: «Александр! Дай нам, именем закона, господствовать над
    Россией, а сам покойся на троне, изливай единственно милости,
    давай нам чины, ленты, деньги!»... В России государь есть живой
    закон: добрых милует, злых казнит, и любовь первых приобретается
    страхом последних. Не боятся государя — не боятся и закона! В
    монархе российском соединяются все власти: наше правление есть
    отеческое, патриархальное. Отец семейства судит и наказывает без
    протокола, — так и монарх в иных случаях должен необходимо
    действовать по единой совести. Чего Александр не сведает, если
    захочет ведать? И да накажет преступника! Да накажет и тех,
    которые возводят его на степень знаменитую! Да ответствует
    министр, по крайней мере, за избрание главных чиновников!
    Спасительный страх должен иметь ветви; где десять за одного
    боятся, там десять смотрят за одним... Начинайте всегда с головы: 103
    если худы капитан-исправники — виновны губернаторы, виновны
    министры!.. Не сему правилу следовали те, которые дали государю
    совет обесчестить снятием мундира всех комиссариатских и
    провиантских чиновников, кроме начальников. Равные не могут
    ответствовать друг за друга; если они все причиною бедствий
    армии, то мало лишить их мундира; если еще не доказаны виноватые,
    то надобно подождать, а казнь виновного вместе с правым отнимает
    стыд у казни. Малейшее наказание, но бесполезное, ближе к
    тиранству, нежели самое жестокое, коего основанием есть
    справедливость, а целью — общее добро. Ненавидят тирана, но
    мягкосердие тогда есть добродетель в венценосце, когда он умеет
    превозмогать оное долгом благоразумной строгости. Единственно в
    своих личных, тайных оскорблениях государь может прощать
    достохвально, а не в общественных; когда же вредно часто прощать,
    то еще вреднее терпеть, — в первом случае винят слабость, во
    втором — беспечность или непроницание. Мы упомянули о личных
    оскорблениях для монарха. Они редко бывают без связи со вредом
    государственным. Так, например, не должно позволять, чтоб кто-
    нибудь в России смел торжественно представлять лицо недовольного
    или не уважать монарха, коего священная особа есть образ
    отечества. Дайте волю людям — они засыплют Вас пылью! Скажите
    им слово на ухо — они лежат у ног Ваших!
     Говорив о необходимости страха для удержания нас от зла,
    скажем нечто о наградах: они благодетельны своею умеренностью, —
    в противном же случае делаются или бесполезны, или вредны. Я вижу
    всех генералов, осыпанных звездами, и спрашиваю: «Сколько побед
    мы одержали? Сколько царств завоевали?..» Ныне дают голубую ленту
    — завтра лишают начальства!.. Сей, некогда лестный, крест
    Св. Георгия висит на знаменитом ли витязе? Нет, на малодушном и 104
    презренном в целой армии! Кого же украсит теперь Св. Георгий?
    Если в царствование Павла чины и ленты упали в достоинстве, то в
    Александрово, по крайней мере, не возвысились, чего следствием
    было и есть — требовать иных наград от государя, денежных, ко
    вреду казны и народа, ко вреду самых государственных
    добродетелей. О бережливости говорили мы в другом месте. Здесь
    напомним две аксиомы: 1) за деньги не делается ничего великого;
    2) изобилие располагает человека к праздной неге, противной всему
    великому. Россия никогда не славилась богатством — у нас служили
    по должности, из чести, из куска хлеба, не более! Ныне не только
    воинские, но и гражданские чиновники хотят жить большим домом на
    счет государства. И какая пестрота: люди в одном чине имеют столь
    различные жалованья, что одному нечего есть, а другой может
    давать лакомые обеды; ибо первый служит по старым, а второй по
    новым штатам, — первый в Сенате, в губернии, а второй — у
    министра в канцелярии, или где-нибудь в новом месте. Не думают о
    бедных офицерах, удовлетворяя корыстолюбие генералов арендами и
    пенсиями. Ставят в пример французов — для чего же не русских
    времени Петрова или Екатеринина?.. Но и французские генералы
    всего более недовольны Наполеоном за то, что он, дав им
    богатство, отнимает у них досуг и способ наслаждаться оным.
    Честь, честь должна быть главною наградою! Римляне с дубовыми
    венками завоевали мир. Люди в главных свойствах не изменились;
    соедините с каким-нибудь знаком понятие о превосходной
    добродетели, т.е. награждайте им людей единственно превосходных,
    — и вы увидите, что все будут желать оного, несмотря на его
    ничтожную денежную цену!.. Слава Богу, мы еще имеем честолюбие,
    еще слезы катятся из глаз наших при мысли о бедствиях России; в 105
    самом множестве недовольных, в самых нескромных жалобах на
    правительство вы слышите нередко голос благодарной любви к
    отечеству. Есть люди, умейте только обуздать их в зле и поощрять
    к добру благоразумною системою наказаний и наград! Но, повторим,
    первое еще важнее.
     Сие искусство избирать людей и обходиться с ними есть первое
    для государя российского; без сего искусства тщетно будете искать
    народного блага в новых органических уставах!.. Не спрашивайте:
    как писаны законы в государстве? сколько министров? есть ли
    Верховный Совет? Но спрашивайте: каковы судьи? каковы
    властители?.. фразы — для газет, только правила — для
    государства.
     В дополнение сказанного нами, прибавим некоторые особенные
    замечания.
     Самодержавие есть палладиум России; целость его необходима
    для ее счастья; из сего не следует, чтобы государь, единственный
    источник власти, имел причины унижать дворянство, столь же
    древнее, как и Россия. Оно было всегда не что иное, как братство
    знаменитых слуг великокняжеских или царских. Худо, ежели слуги
    овладеют слабым господином, но благоразумный господин уважает
    отборных слуг своих и красится их честью. Права благородных суть
    не отдел монаршей власти, но ее главное, необходимое орудие,
    двигающее состав государственный. Монтескье сказал: «point de
    Monarque — point de noblesse; point de noblesse — point de
    Monarque»12.Дворянство есть наследственное; порядок требует,чтобы
    некоторые люди воспитывались для отправления некоторых должностей
    и чтобы монарх знал, где ему искать деятельных слуг отечественной
    пользы. Народ работает, купцы торгуют, дворяне служат,
    награждаемые отличиями и выгодами, уважением и достатком. Личные
    подвижные чины не могут заменить дворянства родового, 106
    постоянного, и, хотя необходимы для означения степеней
    государственной службы, однако ж в благополучной монархии не
    должны ослаблять коренных прав его, не должны иметь выгод оного.
    Надлежало бы не дворянству быть по чинам, но чинам по дворянству,
    т.е. для приобретения некоторых чинов надлежало бы необходимо
    требовать благородства, чего у нас со времен Петра Великого не
    соблюдается: офицер уже есть дворянин. Не должно для превосходных
    дарований, возможных во всяком состоянии, заграждать пути к
    высшим степеням, — но пусть государь дает дворянство прежде чина
    и с некоторыми торжественными обрядами, вообще редко и с выбором
    строгим. Польза ощутительна: 1) Если часто будете выводить
    простолюдинов в министры, в вельможи, в генералы, то с знатностью
    приведется давать им и богатство, необходимое для ее сияния, —
    казна истощается... Напротив того, дворяне, имея наследственный
    достаток, могут и в высших чинах обойтись без казенных денежных
    пособий. 2) Оскорбляете дворянство, представляя ему людей низкого
    происхождения на ступенях трона, где мы издревле обыкли видеть
    бояр сановитых. Ни слова, буде сии люди ознаменованы
    способностями редкими, выспренними; но буде они весьма
    обыкновенны, то лучше, если бы сии высшие места занимались
    дворянами. 3) Природа дает ум и сердце, но воспитание образует
    их. Дворянин, облагодетельствованный судьбою, навыкает от самой
    колыбели уважать себя, любить Отечество и государя за выгоды
    своего рождения, пленяться знатностью — уделом его предков, и
    наградою личных будущих заслуг его. Сей образ мыслей и
    чувствований дает ему то благородство духа, которое, сверх иных
    намерений, было целью при учреждении наследственного дворянства,
    — преимущество важное, редко заменяемое естественными дарами
    простолюдина, который, в самой знатности, боится презрения, 107
    обыкновенно не любит дворян и мыслит личною надменностью
    изгладить из памяти людей свое низкое происхождение. Добродетель
    редка. Ищите в свете более обыкновенных, нежели превосходных душ.
    Мнение не мое, но всех глубокомысленных политиков есть, что
    твердо основанные права благородства в монархии служат ей опорою.
    Итак, желаю, чтобы Александр имел правилом возвышать сан
    дворянства, коего блеск можно назвать отливом царского сияния, —
    возвышать не только государственными хартиями, но и сими, так
    сказать, невинными, легкими знаками внимания, столь
    действительными в самодержавии. Например, для чего императору не
    являться иногда в торжественных Собраниях дворянства в виде его
    главы, и не в мундире офицера гвардейского, а в дворянском? Сие
    произвело бы гораздо более действия, нежели письмо красноречивое
    и словесные уверения в монаршем внимании к обществу благородных;
    но ничем Александр не возвысил бы оного столь ощутительно, как
    законом принимать всякого дворянина в воинскую службу офицером,
    требуя единственно, чтобы он знал начала математики и русский
    язык с правильностью... Давайте жалованье только комплектным, —
    все благородные, согласно с пользою монархии, основанной на
    завоеваниях, возьмут тогда шпагу в руки вместо пера, коим ныне,
    без сомнения, ко вреду государственному и богатые, и небогатые
    дворяне вооружают детей своих в канцеляриях, в архивах, в судах,
    имея отвращение от солдатских казарм, где сии юноши, деля с
    рядовыми воинами и низкие труды, и низкие забавы, могли бы
    потерпеть и в здоровьи, и в нравственности. В самом деле, чего
    нужного для службы нельзя узнать офицером? Учиться же для
    дворянина гораздо приятнее в сем чине, нежели в унтер-офицерском.
    Армии наши обогатились бы молодыми, хорошо воспитанными 108
    дворянами, тоскующими ныне в повытьях. Гвардия осталась бы
    исключением — единственно в ней начинали бы мы служить с
    унтер-офицеров. Но и в гвардии надлежало бы отличать сержанта
    благородного от сына солдатского. Можно и должно смягчать
    суровость воинской службы там, где суровость не есть способ
    победы. Строгость в безделицах уменьшает охоту к делу. Занимайте,
    но не утомляйте воинов игрушками, или вахт-парадами. Действуйте
    на душу еще более, нежели на тело. Герои вахт-парада оказываются
    трусами на поле битвы; сколько знаем примеров! Офицеры
    Екатеринина века ходили иногда во фраках, но ходили смело и на
    приступы. Французы не педантствуют — и побеждают. Мы видели
    прусских героев!
     Как дворянство, так и духовенство бывает полезно государству
    по мере общего к ним народного уважения. Не предлагаю
    восстановить Патриаршество, но желаю, чтоб Синод имел более
    важности в составе его и в действиях; чтобы в нем заседали,
    например, одни архиепископы; чтоб он, в случае новых коренных
    государственных постановлений, сходился вместе с Сенатом для
    выслушания, для принятия оных в свое хранилище законов и для
    обнародования, разумеется, без всякого противоречия. Ныне
    стараются о размножении духовных училищ, но будет еще похвальнее
    закон, чтобы 18-летних учеников не ставить в священники и никого
    без строгого испытания, — закон, чтобы иереи более пеклись о
    нравственности прихожан, употребляя на то данные им от Синода
    благоразумные, действительные средства, о коих мыслил и государь
    Петр Великий. По характеру сих важных духовных сановников можете
    всегда судить о нравственном состоянии народа. Не довольно дать
    России хороших губернаторов — надобно дать и хороших священников; 109
    без прочего обойдемся и не будем никому завидовать в Европе.
     Дворянство и духовенство, Сенат и Синод как хранилище
    законов, над всеми — государь, единственный законодатель,
    единовластный источник властей. Вот основание российской
    монархии, которое может быть утверждено, или ослаблено правилами
    царствующих.
     Державы, подобно людям, имеют определенный век свой: так
    мыслит философия, так вещает история. Благоразумная система в
    жизни продолжает век человека, — благоразумная система
    государственная продолжает век государств; кто исчислит грядущие
    лета России? Слышу пророков близкоконечного бедствия, но,
    благодаря Всевышнего, сердце мое им не верит, — вижу опасность,
    но еще не вижу погибели!
     Еще Россия имеет 40 м[иллионов] жителей, и самодержавие име-
    ет государя, ревностного к общему благу. Если он, как человек,
    ошибается, то, без сомнения, с добрым намерением, которое служит
    нам вероятностью будущего исправления ошибок.
     Если Александр вообще будет осторожнее в новых
    государственных творениях, стараясь всего более утвердить
    существующие и думая более о людях, нежели о формах, ежели
    благоразумною строгостью обратит вельмож, чиновников к
    ревностному исполнению должностей; если заключит мир с Турцией и
    спасет Россию от третьей, весьма опасной, войны с Наполеоном,
    хотя бы и с утратою многих выгод так называемой чести, которая
    есть только роскошь сильных государств и не равняется с первым их
    благом, или с целостью бытия; если он, не умножая денег бумажных,
    мудрою бережливостью уменьшит расходы казны и найдет способ
    прибавить жалованья бедным чиновникам воинским и гражданским;
    если таможенные Уставы, верно наблюдаемые, приведут в
    соразмерность ввоз и вывоз товаров; если — что в сем 110
    предположении будет необходимо — дороговизна мало-помалу
    уменьшится, то Россия благословит Александра, колебания утихнут,
    неудовольствия исчезнут, родятся нужные для государства привычки,
    ход вещей сделается правильным, постоянным; новое и старое
    сольются в одно, реже и реже будут вспоминать прошедшее,
    злословие не умолкнет, но лишится жала!.. Судьба Европы теперь не
    от нас зависит. Переменит ли Франция свою ужасную систему, или
    Бог переменит Францию, — неизвестно, но бури не вечны! Когда же
    увидим ясное небо над Европой и Александра, сидящего на троне
    целой России, тогда восхвалим Александрове счастье, коего он
    достоин своею редкою добротою!
     Любя Отечество, любя монарха, я говорил искренно.
    Возвращаюсь к безмолвию верноподданного с сердцем чистым, моля
    Всевышнего, да блюдет царя и Царство Российское!
    Категория: Страницы истории | Добавил: rys-arhipelag (23.08.2013)
    Просмотров: 1226 | Рейтинг: 0.0/0
    Сайт создан в системе uCoz