Меню сайта


Категории раздела
Герои наших дней [554]
Тихие подвижники [131]
Святые наших дней [5]
Судьбы [39]
Острова Руси [13]
Люди искусства и науки [84]


Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 3979


Форма входа


Поиск


Библиотека
 
 
Медиатека
 

Вернисаж

Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz


  • ПОМОЩЬ НОВОРОССИИ ПОМОЩЬ НОВОРОССИИ «Академия русской символики «МАРС» Слобода Голос Эпохи Журнал Голос Эпохи Апсны-Абхазия. Страна души Сайт писателя Андрея Можаева Россия Освободится Нашими Силами Котята Мейн-кун Общественно-исторический клуб
    Приветствую Вас, Вольноопределяющийся · RSS 20.08.2017, 16:23
    Главная » Статьи » Современники » Судьбы

    Авантюрист Арцыбушев (1)

    Потомок благородных дворянских родов, корни которых уходят аж к Рюрику, «крестник» самого преподобного Серафима, любящий сын, хулиган, художник, лагерник, писатель, алтарник, авантюрист… Он молился и падал, любил и дрался, верил и никогда не предавал себя. В свои 95 он не оставил неполезные лагерные привычки, почти мальчишеский задор и чувство юмора. Издательство «Никея» выпускает в свет третье издание книги Алексея Петровича Арцыбушева «Милосердия двери…»

     



    Авантюрист Арцыбушев
    Алиса Струкова | 10 октября 2014 г.
    Потомок благородных дворянских родов, корни которых уходят аж к Рюрику, «крестник» самого преподобного Серафима, любящий сын, хулиган, художник, лагерник, писатель, алтарник, авантюрист… Он молился и падал, любил и дрался, верил и никогда не предавал себя. В свои 95 он не оставил неполезные лагерные привычки, почти мальчишеский задор и чувство юмора. Издательство «Никея» выпускает в свет третье издание книги Алексея Петровича Арцыбушева «Милосердия двери…»
    Авантюрист Арцыбушев

        До особого распоряжения. «Милосердия двери» Алексея Арцыбушева
        Роман о милосердии в ГУЛАГе
        Алексей Арцыбушев. «Милосердия двери»
        Диалог под часами. Алексей Петрович Арцыбушев и протоиерей Димитрий Смирнов

    Письмо Патриарху

    — Книга «Милосердия двери» — это автобиографическая повесть о начале жизни. История кончается где-то в 70-80-х годах, а мне сейчас 95-й пошел. Писать продолжение я не могу, потому что я ничего не вижу. Не могу ни читать, ни писать. Меня жизнь поставила в такое положение, что я могу только говорить. И это мне дало возможность сделать шесть передач с отцом Дмитрием Смирновым, где я рассказываю о книге и о своем отношении к разным вопросам, так сказать, вне политики. Я политики не касаюсь, а к разным вопросам церковным, в частности, к канонизации имею отношение. Эту тему мы с ним дружно проработали, потому что он во многом придерживается такого же мнения, как и я.

    Когда началась канонизация новомучеников, то Комиссия пошла по ложному пути: она начала рассматривать акты следствия. Я сам десять лет отсидел, пережил следствие, которое длилось восемь месяцев. Терпел избиения и издевательства. И поэтому я обратился к Патриарху с прямым письмом, где сказал, что так рассматривать судьбы новомучеников, их святость перед Богом — это кощунство.

    Разве можно доверять следственным протоколам?! Я прекрасно знаю, как их делали. Например, меня или кого-то подследственного в шесть часов вертухай увез в камеру, а следователь остается работать, и у него куча бланков допросов. Он задает вопрос табуретке, на которой я сидел: «А что вы скажете об этом?» А табуретка отвечает: «Он антисоветского направления». Следователь задает вопрос табуретке, табуретка отвечает, а он записывает то, что нужно следствию.

    Однажды следователь мне признался: «Ты знаешь, мы легко лишаем всех этих расстрельных верующих возможности канонизации очень простым образом». А я говорю: «Каким?» — «Мы их обливаем таким говном, что они веками не отмоются». И эта комиссия наша, при Синоде, копается в этом говне и ищет там жемчужное зерно. Понимаете?

    Я об этом говорил и буду говорить.

    И меня очень многие поддержали. Я писал еще и в Комиссию по канонизации. Но воз и ныне там.

    — Был какой-то ответ?

    — Сняли митрополита Ювеналия, но ничего не изменилось. Во главе комиссии поставили другого человека, а тот опять же рассматривает сатанинские документы следствия. Следователю во что бы то ни стало нужно было обвинить и расстрелять человека, ведь было гонение на Церковь. Как можно пользоваться документами, когда человек в течение следствия доводился до невменяемости? Как может стоять вопрос: подписал — не подписал, сказал — не сказал?
    Я ничего не боюсь

    — Вы говорите, что испытали все эти пытки следственные.

    — Да, испытал на себе. Восемь месяцев.

    — А была когда-то точка отчаяния, когда было очень страшно?

    — Никогда.

    — Как?

    — У меня просто его нет — страха. Я не родился со страхом, я ничего не боюсь. И в лагере у меня был такой внутренний девиз: чем хуже, тем лучше. Поэтому я всегда ожидал худшего. Настоящее было не самым хорошим, но могло ведь быть и хуже. Но оно меня тоже не страшило. Это уже врожденное, очевидно. Меня спрашивают: «А ты почему ничего не боишься?», — а потому что я через все прошел. Пятнадцать раз рядом со мной была смерть — и она проходила мимо, ей Бог не давал.

    — Вы ее чувствовали?

    — Не просто чувствовал, погибал. Я трижды тонул — меня трижды спасали. Я несколько раз был под током высокого напряжения, и люди выбивали из моей руки проводку. Мимо проходили. Если бы человек не проходил мимо и не выбил бы высоковольтный провод из моей руки, я бы сгорел. Так что тут явная милость Божия, явное действие Его.

    Поэтому я и имел право написать Патриарху, потому что я сам проходил «по церковному делу». Уже пять лет комиссия по деканонизации работает, но она идет по совершенно ложным документам.

    Вот вам пример. Меня следователь спрашивает: «Ты веришь в Бога?» Я говорю: «Да». Он пишет не «да», а пишет: «Фанатик». А почему? А потому что дальше еще меня должны были обвинить в покушении на Сталина. Значит, я уже должен быть фанатиком не в вере, а фанатиком по следующим статьям, которые мне хотели навязать. Следователь компоновал дела так, как ему было нужно.

    Дальше. Тебя уводят. В девять вечера отбой в камере. Ты только задремал, дверь открывается — на допрос. 12 часов допроса. Днем следующего дня ты не имеешь права лечь, ты можешь только ходить и сидеть. И так три недели тебя лишают сна. Какой ты будешь? Ты будешь просто невменяемым. Ты не сможешь прочитать то, что написал следователь, у тебя просто не хватит физических сил. А еще — неизвестные уколы. А еще — неизвестные добавки в пищу. Тебя ломают, ломают твою сопротивляемость.
    Господи, дай мыло!

    — И все же, что помогало избежать страха, ропота?

    — Когда все это началось, мне было 26 лет, и до лагеря я уже прошел довольно суровую школу жизни. Когда меня посадили, то первое, что я сделал, — перекрестился и сказал: «Слава Богу!» До первого допроса меня посадили в какую-то конуру, и я сказал себе: «Да, я здесь, но из-за меня никто не должен сесть». Потому что следователю один человек совершенно не нужен, ему нужна партия, ему нужна организация, ставящая себе целью свержение советской власти.

    У каких-то вредителей или еще политиканов, наверное, своя формулировка была, но для «церковников» была одна: «Антисоветская церковная подпольная организация, ставящая себе целью свержение советской власти и восстановление монархии в стране». Вот под такую формулировку все арестованное духовенство подводилось.
    Дед, Петр Михайлович Арцыбушев. Фото из архива А.П. Арцыбушева

    Дед, Петр Михайлович Арцыбушев. Фото из архива А.П. Арцыбушева

    В 1947-м мне эту же формулировку дали. Почему? Да потому что у меня дед был министром юстиции; потому что второй мой дед был «Нотариус Его Величества». Для меня это было не ново, потому что в 1930 году расстреляли брата моего отца, на которого был записан наш дивеевский дом, а мы считались членами его семьи. Дядя был арестован с конфискацией имущества. И поэтому мы с мамой, Татьяной Александровной Арцыбушевой (урожденной Хвостовой), — в чем мать родила — были выгнаны в ссылку. В Муром. Моя тетка, сестра моего отца, дивеевская монахиня, когда монастырь закрыли, поселилась в Муроме. И когда нам дали ссылку, то мать выбрала Муром, потому что там хоть можно было где-то ноги поставить.

    Там я почувствовал на своей шкуре, что такое, когда тебе подают кусок хлеба. Мать нигде не брали на работу, как ссыльную, только на общие работы — разгребать зерно от зерносушилок. А у нее был декомпенсированный порок сердца, и врачи говорили, что она может умереть в одну секунду.

    В 1937 году мать посадили. Тогда она была в ссылке в Муроме, но ссылка не распространялась на детей — мы были несовершеннолетние. И меня взял к себе в Москву Николай Сергеевич Романовский, человек, который понимал, в каком положении находится мать. Он сделал это с благословения общего духовного отца — моей матери и его. Случайно встретившись со мной в Киржаче, он понял, что меня необходимо вытаскивать, иначе я погибну. А погибну почему? Да потому что мы все голодали, я воровал, лазил по чужим огородам, копал чужую картошку — находил себе пропитание, мать не могла нас прокормить, мы жили на подаяние.

    Я очень хорошо помню, когда моя мама, встав на колени перед иконой, сказала: «Господи, дай мне мыло, мои дети завшивели». И тут кто-то приносит не картошку, не хлеб, а мыло.
    Дед, Александр Алексеевич Хвостов. Фото из архива А.П. Арцыбушева

    Дед, Александр Алексеевич Хвостов. Фото из архива А.П. Арцыбушева
    Дворянское гнездо

    — Тем более, наверное, было трудно, что ваша семья была из дворянского сословия…

    — Да, Хвостовы и Арцыбушевы имеют очень глубокие дворянские корни в России. У меня есть семейное древо, где помечено, кто от кого… Например, род моей бабушки, Анастасии Хвостовой — от Рюрика идет. От Рюрика через Ольгу, через Владимира, а потом князь Михаил, который был убит ордынцами, и потом дальше-дальше-дальше… Но важно, что в нашей семье патриархальная культура не превратилась в дворянство, которое живет за счет крепостных крестьян. Семья была церковная.

    Например, духовным руководителем всей семьи Хвостовых (моего деда и мамы) был отец Алексий Зосимовский. Все дела семьи — семьи, не государства — все решал он. Мать по его благословению вышла замуж за моего отца. Моя тетка, впоследствии матушка Евдокия, тоже вышла замуж по его благословению. Мать по его благословению приняла монашество в 1924-м, после смерти мужа. Все шло через него.

    Поэтому и в Петербурге многие подсмеивались: в субботу все в театр, в салон графини такой то, а Арцыбушевы — в церковь. Тогда над этим смеялись.
    Бабушка, Анастасия Владимировна Хвостова. Фото из архива А.П. Арцыбушева

    Бабушка, Анастасия Владимировна Хвостова. Фото из архива А.П. Арцыбушева
    Что-то главное

    — Но были, что греха таить, и те, кто, действительно, сдавал, предавал… Наверное, глубина корней давала Вашей семье, Вам и маме силу переносить испытания…

    — Дело в том, что мой дед, Петр Михайлович Арцыбушев, очень чтил преподобного Серафима и очень много помогал Дивееву. И в 1912 году игуменья Дивеевского монастыря отдала ему землю Мантурова, больше гектара, на которой стоял его домик. Тот самый домик, в котором он жил в нищете, после того, как его исцелил преподобный. Мантуров спросил его: «Господи, а как я должен быть благодарен?» — «Ты должен все отдать Богу». И Мантуров все отдал, а потом жил почти на подаяние, а его жена не понимала действий мужа. Однажды в их доме погасла лампада. Она говорит: «Вот, посмотри, до чего тебя старик довел! У тебя даже масла нет в лампаде!», и вдруг лампадка зажглась — без масла. И тогда она встала на колени и начала просить прощения у Бога и у преподобного Серафима.

    Этот домик и земля Мантурова были переданы моему деду. На каких документах, я не знаю — в архивах Дивеевского монастыря, которые сохранились сейчас, об этом ничего не сказано. Но в 1912 году мой дед выстроил на этом участке дом, рубленный «в лапу» на 12 комнат. Он «очехлил», обстроил дом Мантурова. И почуяв, что в России грядет беда, он в 1912 году совсем переехал в Дивеево.

    Мой отец женился в 1915 году. Мы с братом родились в Дивеево. Я родился в 1919-м, а отец умер в 1921 году. Мне было два года.

    И последние слова моего отца, которые мама записала, по моей просьбе, были такие: «Держи детей ближе к добру и к Церкви». Вот заповедь моего отца. Мы жили рядом с монастырем и жили монастырем, монастырским уставом. У детей было послабление, а взрослые все жили так же, как в монастыре: Великий пост — значит пост, сегодня с маслом, завтра — без… Семья жила законами Церкви.

    И это бессознательно отражалось на детях, потому что в молодую душу с трехлетнего возраста, а то и еще раньше, впитывается то, что ее окружает. Если до семи лет ты в человека не вложил веру, понимание, если ты ему все это не объяснил очень добрыми, интересными рассказами, то после семи лет он уже начинает протестовать. Для того чтобы не было «протестантства», нужно начинать говорить с ребенком с самого рождения, потому что тогда детская душа все в себя впитывает. Она потом может что-то забыть, потерять. Потом, бывает, жизнь мнет человека, крутит в разные стороны: да, где-то он согрешил, да, где-то упал, например, пошел по бабам, но потом он опять встает, потому что в нем было заложено что-то главное. И вот это «что-то» его заставляет, с Божией помощью, встать. Он понимает, что он упал, но стремится встать. Видение падения, покаяние возможно только когда ты в веришь, когда ты в Церкви…
    Мама, Татьяна Александровна Арцыбушева. Фото из архива А.П. Арцыбушева

    Мама, Татьяна Александровна Арцыбушева. Фото из архива А.П. Арцыбушева
    Мама

    — В книге Вы рассказываете о своей маме, что она не принуждала, не заставляла, а оставляла вам свободу.

    — Полную свободу. Она спрашивала в сочельник под Рождество: «Кто из вас хочет сегодня не есть до звезды?» Ну как мы можем маме сказать «нет»? «Да-да, мы хотим». — «Кто с нами хочет не есть до того, как вынесут Плащаницу?» — «Мы хотим». Она не заставляла, а предлагала. Не «мы идем!», а «кто хочет?»

    Я помню себя в пять лет… Мама держала руки на наших с братом плечах и читала вечерние молитвы, каждый вечер. И утренние молитвы она с нами читала, полностью, не сокращая. Когда нам исполнилось семь лет, и мы уже исповедовались и причащались как юноши, она читала нам правило перед причастием. Она приучила нас к молитве. Я и сейчас не могу причащаться, не прочитав правила. Читать я не могу, я слепой, у меня есть кассета с записью. Но молитва вошла в саму необходимость жизни.

    — Как мама пережила вдовство? Ведь она была совсем-совсем молодой…

    — Книжка «Сокровенная жизнь души» посвящена моей матери, ее жизни. И ее сестре — матушке Евдокии. Когда я уходил в армию, я ей сказал: «Мама, понимаешь, у тебя такой порок сердца, что ты можешь умереть в любой момент, а я могу из армии не вернуться. Я ничего о тебе не знаю. Я тебя очень прошу, напиши о себе». И книга начинается с ее записок. Она пишет: «Пишу по просьбе Алеши». Мама рассказывает, как она к монашеству подошла, это очень длинная история. Но главное — она была, во-первых, религиозным человеком. Во-вторых, она жила под управлением отца Алексия Зосимовского. В-третьих, в Дивееве у нас был большой дом, в котором останавливалось духовенство — священники, епископы, монахи, которые приезжали в монастырь. Среди них был архимандрит Серафим (Климков), который стал ее духовным отцом. Он готовил ее к монашеству, он же подводил ее к постригу.
    Папа, Петр Петрович Арцыбушев. Фото из архива А.П. Арцыбушева

    Папа, Петр Петрович Арцыбушев. Фото из архива А.П. Арцыбушева

    А мотив: мама считала, что она никогда не сможет найти отца для детей. «Мужа я, — говорит, — всегда найду (ей было 25 лет, когда она овдовела), — а вот отца для детей я никогда не найду». После смерти мужа она уехала в Елец, в дом своего отца, Александра Алексеевича Хвостова. Никого из их семьи не расстреляли, потому что дед пользовался уважением, даже у Ленина есть такое выражение, что если бы все министры были, как Хвостов, то не нужно было бы делать революцию. Почему? Потому что мой дед в 1905 году отдал всю свою землю крестьянам. У него было много земли, он был помещиком, но кроме усадьбы и приусадебного участка он все бесплатно отдал крестьянам. И поэтому когда он уже во время революции переехал в Елец, крестьяне возили ему и дрова, и картошку. Они его обожали, потому что этот человек им отдал все. Когда он умер, то крестьяне гроб с его телом несли на руках 20 километров, в главное имение Хвостовых.

    Живя в Ельце, мама продолжала такую вдовскую светскую жизнь. Она, конечно, не искала себе женихов, но она увлекалась чтением. Целую ночь запоем могла читать какой-нибудь интересный роман, но после этого мой брат моментально заболевал, у него поднималась очень высокая температура. Мама это заметила и бросила читать, а брат перестал болеть.
    Алексей Арцыбушев

    Фото Романа Наумова

    Однажды мама увидела сон: Крестопоклонная неделя поста, она с детьми приходит в храм, и посредине храма на аналое лежит крест. И вот, она стоит перед крестом и видит, что рядом с ней стоит ее муж, мой отец. Очень грустный. И она спрашивает: «Петенька, ну что ты такой грустный стоишь? Ты не хочешь, чтобы я вышла замуж?» — он молчит, ничего не отвечает. «Я тебе даю слово, что я не выйду замуж». И подходит к кресту, прикладывается сама, прикладывает нас двоих, и дает перед крестом обет. И этот обет выполнила. Вот так мать.

    Это была трудная, но лишь подготовительная эпоха ее жизни. В 1937 году ее посадили по доносу. Ее обвинили в том, что она — немецкая шпионка, а она немецкого языка не знает. Мама окончила фельдшерские курсы и работала фельдшером, и все время — в отделениях с открытой формой туберкулеза, в память моего отца: он умер от милиарного процесса.

    Так вот на нее кто-то настучал, что она — шпионка немецкая, что она работала на заводе, который строили немцы. А на самом деле, на этом заводе работала ее золовка, моя тетка, переводчицей. И когда маме предъявили обвинение, она сказала: «Посмотрите на мой послужной список: я вот тут работала, вот здесь работала, когда я могла быть у немцев?» Ей было достаточно сказать, что ее перепутали, и тогда бы посадили не ее, а золовку. Но моя мама сказала: «Лучше я здесь умру, но никто не сядет». А когда меня посадили, я повторил слова своей матери. Ее ни в чем не могли обвинить, ничего не совпадало с показаниями, так же, как у меня ничего не совпадало, но меня все-таки осудили.

    А маму Бог миловал. В это время расстреляли Ежова. Тех, кто уже был осужден, не вернули. А тем, кто не успел пройти судебный процесс, кто лежал по камерам на цементных полах и ждал суда, пришел прокурор и сказал: «Кто себя чувствует невиновным, пишите заявление на такой-то адрес». Мама написала, что нет повода для ее ареста. Ее вызвали, привезли в Муром на освобождение. Ее освободили, но потребовали подписать бумагу, что она будет сотрудничать с КГБ. Но она ответила, что сама сидела, потому что на нее наклепали. «Как же я могу, отсидев за это, быть такой же — доносить на кого-то? Вы от меня этого никогда не дождетесь». — «Мы тогда тебя не выпустим». — «Ну и не выпускайте». — «Мы тогда твоих детей посадим». — «Ну и сажайте». Она знала, что свыше есть распоряжение об освобождении.

    Очевидно, такое отношение «Я не боюсь! Я не буду это делать, потому что я не боюсь вас» — у меня от матери, поэтому я был гораздо сильнее прокурора, своего следователя. Он ничего со мной не мог сделать. Я его не боялся. Я все перечеркивал, зачеркивал. Он мне пальцы зажимает дверью, а я беру табуретку, на которой я сижу, другой рукой и шарахаю его по голове. Нужно было иметь смелость: сидя в КГБ, шарахнуть своего следователя по голове. Да, и я получил по зубам, ну и ладно. Но он по голове получил. Так что я всю эту школу прошел…

    «Милосердия двери» кончается реабилитацией. Вот я возвращаюсь из вечной ссылки в Москву.
    А.П. Арцыбушев. Фото из личного архива

    А.П. Арцыбушев. Фото из личного архива
    Хоть ты мне помоги!

    — С вечной ссылки я дважды пишу в прокуратуру прошение о реабилитации, уже при Хрущеве — отказ, отказ, отказ. Когда снимается ссылка, я возвращаюсь в Москву, но я не реабилитирован. Меня в Москве никто не может прописать, и я не могу нигде работать. Мне нужно жить за 100 километров от Москвы. Я прописался в Александрове, а жена Варя с дочкой Мариной — у своих родителей. Я живу в Москве, но я не работаю. А если в Александрове устроиться работать, мне туда надо семью перетаскивать. И тут мне одноделец, которого в прокуратуре выделили из общего дела (что он делал там, я не знаю — 20 человек было посажено, он доказал, что он не при чем, его одного реабилитировали), меня встретил и сказал: «Ты знаешь, иди к Самсонову, заместителю прокурора. Запишись к нему, он хороший мужик». Я записался.

    Я прихожу к нему, у него мое дело. Он достает, листает: «Вы не подлежите реабилитации, потому что вы подготавливали покушение на членов правительства». Я говорю: «Это обвинительный документ, по которому меня арестовали. На следствии те, кто на меня показывал по этой статье, отказались от показаний, потому что была очная ставка». Он начинает смотреть дело и говорит: «Здесь нет документов об очной ставке» (Следователь тогда проиграл очную ставку. Я потом расскажу, как).

    «А тут, — говорит, — нет материалов очной ставки». Я говорю: «Нет — потому что они проиграли. Вы посмотрите решение особого совещания, там даже этой статьи нет „Покушение“. Что вы смотрите обвинительное заключение, по которому меня арестовали. Мало ли почему, могли арестовать любого человека, написать, что он… Но это надо было доказать, а они ничего не доказали».

    Он как будто это не слушал. Он говорит: «Очная ставка была, документа об очной ставке нет. Они на очной ставке отказались от своих показаний против вас?» — «Да». — «Где эти люди?»
    Алексей Арцыбушев

    Фото Романа Наумова

    Один, Николай Сергеевич Романовский, который меня взял 16-летним мальчишкой из Мурома в Москву. Его сперва посадили, а потом он и меня подцепил. Это неважно, я ему благодарен. И другой — Иван Алексеевич. Они показали, что я, будучи на даче на Лосиноостровской у Ивана Алексеевича, сказал, что всех коммунистов надо вешать. Что его за язык тянуло? Мало ли, кто что сказал.

    Я потом Николаю Сергеевичу сказал: «Коленька, что вы языки-то распустили? Ведь я сказал между вами, а вы — на все КГБ». Я ни про кого ничего не сказал, из-за меня никого не посадили. Ну, неважно. Очная ставка.

    Иван Алексеевич: «Да, Алексей Петрович у меня на Лосиноостровской высказал такое желание: всех коммунистов повесить». Вот откуда идет «покушение на Сталина». Тогда я очень быстро вскочил со своей табуретки, подошел к нему и дал ему с размаха в ухо. Удар был довольно сильный. И я сказал: «Что ты роешь себе яму? Какое же ты имеешь право, сволочь, рыть яму другому? Имей в виду, если я тебя встречу в лагере, где угодно, я тебя убью на нарах».

    — Ничего себе!

    — Так было сказано. Меня, конечно, схватили, посадили на табуретку, потому что никто такого не ожидал. Я говорю: «О чем я говорил?» И тут вышел совершенный экспромт. У Ивана Алексеевича жена — архитектор (архитекторы — очень хорошие акварелисты), и однажды она мне показывала как художник свои акварели: из папки вынимала, и я смотрел. «Когда же будут предавать вас, не заботьтесь, как или что сказать…» Тут я говорю: «О чем тогда шел разговор? Твоя жена показывала мне свои гравюры. Я сказал, что их надо вешать на стены, а не держать в папке… Вот что вешать-то! А если вы хотите повесить кого-нибудь другого, то это ваше дело. Но я-то не хотел, я хотел вешать картины». И они тут же отказались от своих показаний, сказали, что они были взяты с них под давлением.

    Но Самсонов говорит: «Пока вы не найдете мне этих людей, которые мне дадут показания о том, что была очная ставка и что они отказались, вопрос о реабилитации стоять не может».

    Варя в Москве, Марина в Москве, я в Александрове в чулане прописан, потому что это дешево, но живу, в общем то, в Москве, и нигде не мог работать. Я должен кормить семью. И вот я в таком состоянии еду в Александров. Где искать Романовского, я знаю. А второй не показывался абсолютно нигде на протяжении десяти лет. Может, он умер. Была полная безнадежность. Еду, проезжаю Троице-Сергиеву Лавру. И меня какая-то сила вытаскивает в дверь: «Выходи, выходи!» Я подчиняюсь какому-то внутреннему зову. Я понимаю, куда я должен идти. Я вышел из электрички, пошел Троицкий собор, там поют акафист, молебен около раки преподобного Сергия. И я подошел к раке — не поклонился, не поцеловал, ничего, я просто крикнул сердцем преподобному Сергию: «Хоть ты мне помоги!» Я крикнул это в отчаянии, и крикнул нагло.

    Отец Иоанн Кронштадтский говорит, что у Бога надо иногда требовать, не просить, а требовать. А здесь я не только потребовал, но закричал. Потом поставил свечку, приложился. Батюшка дежурный почему-то открыл окошечко, дал мне приложиться к мощам. Я сел на поезд, приезжаю в Александров, и вижу: Коленька, Николай Сергеевич. Я подхожу: «Ах, это ты?» Я еще не успел сказать, что да как, а он: «А ты знаешь, кого я сейчас встретил?» Я говорю: «Нет, не знаю». — «Ивана Алексеевича. Вот его адрес». — «Ты мне скажи — когда?» — «Ну, часа полтора тому назад». Это как раз, когда я крикнул преподобному «ты мне помоги». Александров — такой город, что можно годами жить и ни с кем не встретиться, а тут лоб в лоб встретились два необходимых человека. И главное, был адрес, ведь они могли встретиться и разойтись, а тут — адрес.

    Я моментально к нему пошел, продиктовал то, что нужно написать для прокурора. То же самое сделал Николай Сергеевич. На следующее утро я был у Самсонова. Положил ему на стол бумаги. Он говорит: «Так быстро?» Я говорю: «Так вышло». Он нажал кнопку, вошел какой-то прокурор, он сказал: «Дело Криволуцкого вне очереди — на реабилитацию». На этом кончается моя книжка «Милосердия двери…»
    И врата ада не одолеют ее

    — Вы сказали, что проходили по делу отца Владимира Криволуцкого, связанного с катакомбной церковью. Как Церковь переживала разделение на «поминающих» и «непоминающих»?

    — Это же не было расколом. В 30-х годах Патриарх Тихон обязан назначить местоблюстителя на случай своей смерти. Святитель Тихон, понимая, в каком положении находится Церковь, назначил троих — митрополита Казанского Кирилла (Смирнова), митрополита Ярославского Агафангела (Преображенского) и митрополита Крутицкого Петра (Полянского). Владыки Агафангел и Кирилл моментально сгинули. Остался митрополит Петр, который разгребал в Москве все церковные дела, и вместе с ним владыка Серафим (Звездинский), потому что он был епископом Дмитровским и викарием Московским. Тогда НКВД потребовало, чтобы убрали Звездинского, отправили его в ссылку. Остался митрополит Петр. Но и его очень быстро арестовали. Церковь осталась без всякого управления.

    Очень долго власти думали, что делать? Управлять Церковью такому, как Патриарх Тихон, опасно, потому что Тихон их проклял, правда, проклятие потом снял. И они поставили человека, выполняющего их требования, а не требования Церкви к ним. Нашли Сергия, он был при Тихоне митрополитом Финляндским, фамилия его Страгородский. Была версия, что его под пистолетом заставили воззвание от имени Церкви подписать.

    А воззвание было такое: Церковь и страна едины, ваша радость — наша радость. Что, мол, государство и Церковь не сопротивляются друг другу, а сотрудничают и тому подобное. Во-первых, он не имел права при живом местоблюстителе выступать от имени Церкви, это уже нарушение устава. Он не имел на это права, потому что, хоть Петр был в ссылке, но он был местоблюстителем, и от его имени никто не имел права выступать от имени Церкви. А Сергий, когда выступил, то, конечно, большинство духовного духовенства, я буду говорить о духовном духовенстве, которые жили по духу, по вере и по закону Православной церкви, его не поддержало.

    Для них это было нарушение всех канонов Церкви. Поэтому они отошли и назвали себя «непоминающими». Церковь разделилась на «сергианцев» и «непоминающих». Непоминающие не запрещали ходить в церковь, не лишали никого таинства причастия. Можешь причащаться, можешь ходить, это твое дело. А сами они — я их назвал потаенная церковь, сами они ушли в глубокое подполье. В книге «Святые среди нас» я об этом рассказываю.

    — А архимандрит Иоанн (Крестьянкин) говорил в проповеди о том, что митрополит Сергий взошел на Голгофу, взял на себя крест, пошел на умаление, унижение ради спасения Церкви…

    — А что он спас?

    — Может быть, он не мог поступить по-другому?

    — Очевидно, да. Я не осуждаю его. Будем говорить о результатах. При нем как взрывали церкви, так и взрывали. В Муроме за одну ночь взорвали двадцать церквей. При нем взорвали храм Христа Спасителя. При нем как расстреливали в 37-м году, так и дальше расстреливали духовенство, и не только «потаенщиков», но и «сергианцев» расстреливали. Советской властью была поставлена задача уничтожить Православие в России.

    — Владыка Сергий не мог это изменить. Он мог саму Церковь, как некую структуру, как некую общность попытаться сохранить…

    — Церковь как структура была потом в рабстве все 75 лет. Во-первых, церкви перестали существовать как самостоятельные единицы. Все церкви перешли в ведение государства. Верующие снимали в аренду церковь у государства и за аренду платили денежки очень большие. Дальше — все иконы, написанные мастерами, были с клеймами «государственная собственность». Они стояли сзади, я из алтаря видел эти иконы, когда алтарником работал. Даже евхаристические чаши — все это было государственное, и Церковь пользовалась ими в аренду. Поэтому это было рабство.

    Как-то на исповеди у отца Александра я спросил его… Потом, конечно, я понял, что тогда я задал глупый и провокационный вопрос: «Нужно бороться с советской властью или нет?» Он мне ответил эмоционально: «Да, конечно!» Но такой вопрос нельзя было задавать. Особенно священнику, который, как премудрый пескарь, «живет — дрожит, и умирает — дрожит». У него ведь была куча детей. Он меня исповедует, кладет епитрахиль на голову, потом встает передо мной вот так и говорит: «Алексей Петрович, ради Бога, пожалейте меня, у меня дети». — «Батюшка, что вы думаете, что я стукарь? Я же 15 лет отсидел». Вот под каким страхом жил священник в Церкви нашей православной.
    Алексей Арцыбушев

    Фото Романа Наумова

    Что было бы, если бы митрополит Сергий не подписал ту бумагу? Я думаю, что Православная церковь, может быть, вся ушла в подполье, но, во всяком случае, ее не одолели бы. Я никого не обвиняю. Мне на 90-летие тарелку поставили, можно слушать радио хоть со всего мира, как-то слушал православное радио, про митрополита Сергия рассказ. Говорят, какой он был добрый, какой он был хороший, ну просто хоть сейчас канонизируй. Вдруг диктор говорит, что патриарх Сергий снял с кафедры митрополита Серафима (Чичагова) Петербургского, Ленинградского. Когда узнал, что его хотят арестовать, он убрал его на покой. Я когда это услышал, сразу сказал: это предательство. Это вторая кафедра в России, это не какой-нибудь попик, которого взяли из далекой церкви и расстреляли…

    И моя мама, и через нее я принадлежали к потаенной Церкви, антисергианской. Но никто никому не запрещал ходить в другие храмы. В храмы не ходили только «иосифляне», последователи митрополита Иосифа Петербургского, он лишил всех таинства, сказав, что у «сергиан» нет таинства евхаристического. Потом он и сам покаялся в том, что ошибся. Никто ничего не запрещал, поэтому раскола не было — ходи туда, ходи сюда. Но другое дело, что одни не хотели ходить в некоторые храмы, потому что больше понимали.

    Потом, люди в подполье уходили со своими духовными отцами. Отец Серафим Даниловский ушел, и большое количество его духовных детей ушло в подполье. Как они ушли? Они покупали домики где-то в Киржаче, на окраине, поближе к лесу. Киржач, Верея, Тучково — города стоят друг от друга в 20–30 километрах, там все и селились. Батюшка никогда больше трех дней в одном доме не жил. Он своим духовным чадам говорил: «Приезжайте туда то, в такой-то день… Я буду там».

    Он все время переезжал, поэтому его не смогли поймать. Многих перестреляли, а он остался жив. За его голову КГБ давало 25 тысяч, а поймать не смогли. Он оказался в Верее, когда ее заняли немцы. И он ушел на Украину, поскольку он сам был западный украинец. Зная, что его ожидает, если придет советская власть, он ушел при немцах к себе на родину, и там служил. Когда немцы сказали: «Иди дальше, мы уходим, советские войска наступают на Львов». Он сказал: «Я русский священник и никуда не пойду». Его моментально арестовали и дали ему десять лет, с формулировкой «измена родине».

    — И теперь, как изменник, он не может признаться исповедником.

    — Его подали на канонизацию и отказали как изменнику родины. В моем обращении к Патриарху я и на это обратил внимание, что он из Вереи ушел во Львов. Он не ушел куда-то с немцами, он ушел к себе на родину, а оказывается, что он изменник, потому что он в Киеве, в оккупации, с каким-то киевским митрополитом служил, а тот провозгласил «Многая лета» Гитлеру, а отец Владимир стоял с крестом на амвоне. Это измена родине? Не он возглашал, а он присутствовал. А что он должен был — бросить крест?

    Когда преподобный Серафим строил Дивеево, то Саровское начальство его хотело изгнать из Сарова: из-за того, что он строил женский монастырь, обвинили его в каких-то прелюбодейских мыслях. Старца Амвросия Оптинского тоже во многом обвиняли. В церкви бывает очень много таких случаев, когда руками разводишь. Тут ведь тоже люди…

    — Вы — человек бесстрашный, вы даже на следствии ничего не боялись. Ради чего можно верующему человеку пойти на какой-то компромисс?

    — На компромисс? Отказаться от веры — это тоже может быть компромисс, сказать: «Я ни во что не верю». Это может компромиссом считаться? Он спасает себя и свою жену, идет на компромисс и говорит: «Я ни во что не верю». От этого зависит его судьба дальнейшая. Это компромисс? Это отречение от Бога. Компромисса между совестью и Богом не должно быть вообще никакого.

    Мне кажется, должно быть только одно — покаяние внутреннее, постоянное покаяние за пройденную жизнь.

     

    Источник: http://www.pravmir.ru/avantyurist-arcybushev/#ixzz3FmSSrhj9

     

     

    Категория: Судьбы | Добавил: Elena17 (11.10.2014)
    Просмотров: 241 | Рейтинг: 0.0/0
    Сайт создан в системе uCoz