Меню сайта


Категории раздела
Антология Русской Мысли [533]
Собор [345]
Документы [12]
Русская Мысль. Современность [783]
Страницы истории [358]


Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 4044


Форма входа


Поиск


Библиотека
 
 
Медиатека
 

Вернисаж

Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz


  • ПОМОЩЬ НОВОРОССИИ ПОМОЩЬ НОВОРОССИИ «Академия русской символики «МАРС» Слобода Голос Эпохи Журнал Голос Эпохи Апсны-Абхазия. Страна души Сайт писателя Андрея Можаева Россия Освободится Нашими Силами Котята Мейн-кун Общественно-исторический клуб
    Приветствую Вас, Вольноопределяющийся · RSS 22.08.2019, 03:44
    Главная » Статьи » Публицистика » Страницы истории

    Е.В. Семёнова. Россия-Китай: смертельная дружба. Часть 1.

    «Дальний Восток был присоединен к России в 1860-1861 годах. По границе с Китаем врезались в тайгу, раскинулись казачьи станицы по левому берегу Амура, по правому - Уссури, по узкой и глубокой, утонувшей в своих берегах и притихшей в болотах, извилистой, как змея, Сунгаче, что из озера Ханка вытекает. На  другой стороне этого громадного озера вырос посёлок Камень-Рыболов, возле широкой, плоской скалы с впадиной, в которую волны забрасывали рыбу. (...) Во всех местах богатого края строились кирпичные казармы и другие военные и казённые здания, прибывали войска, просекались дороги. Хабаровск и Владивосток (около 600 верст) связала Уссурийская железная дорога. Край развивался и богател. "Вот здесь, где эта лестница спускается к воде, - говорил мне, малышу, двоюродный дед, брат бабушки со стороны матери, гуляя со мной по высокому берегу Амура и указывая на деревянные ступени крутой, длинной лестницы, - здесь, недалеко от базара, и был стан Хабарова. Тут он валы насыпал, пушки поставил, из бревен кедровых стены сложил. По его имени и город назвали Хабаровском...» - такое описание встречаем мы в записках ротного командира Хабаровского графа Муравьёва-Амурского кадетского корпуса полковника Николая Цесаревича Грудзинского, цитирующего, в свою очередь, рассказ встреченного в Аргентине сына раскулаченного помора.

    Закреплением за собой Дальнего Востока Россия обязана выдающемуся государственному мужу николаевской эпохи Николаю Николаевичу Муравьёву. Гвардейский офицер, участник турецкой и польской кампаний, герой кавказской войны, к 38 годам он уже получил чин генерал-майора, проявил себя успешным администратором, исполняя обязанности тульского губернатора и, наконец, Высочайшим повелением был послан управлять всей Восточной Сибирью. Деятельность Муравьёва на этом посту многогранна и поучительна. Свою службу в Сибири он начал с предупреждения: «Я не из тех Муравьёвых, которых вешали. В случае чего, сам буду вешать!» Как у многих истинных государственных деятелей, суровость сочеталась у Николая Николаевича с милосердием. По-настоящему милостив может быть лишь человек твёрдой воли, милостивость же людей, оной лишённых, чаще всего оказывается элементарной слабостью, ведущей к дурным последствиям. Муравьёв облегчал участь декабристов, даже принимал их на службу. Государь Император радовался: «Наконец нашелся человек, который понял меня, понял, что я не ищу личной мести этим людям, а исполняю только государственную необходимость и, удалив преступников отсюда, вовсе не хочу отравлять их участь там». Ещё одна мера, предпринятая энергичным губернатором, казалась на первый взгляд диковатой, но, в итоге, оправдала себя. Для борьбы с проституцией Муравьев распорядился выдавать женщин легкого поведения замуж за штрафников. Свадьбы проходили так: солдаты и женщины выстраивались по росту друг против друга, затем каждый солдат подходил к стоящей перед ним девке и вел в церковь. После венчания и праздничного стола новобрачные проводили первую брачную ночь в общей казарме, после чего их отправляли на Амур. Получив бесплатно по одной лошади, лес на строительство дома, сохи, бороны, молодожены обзаводились хозяйством и детьми, большинство браков, таким образом, оказывались крепкими.

    Прослышав о справедливом начальнике, к Муравьеву стали со всех сторон приходить жалобы на притеснения и просьбы о защите от лихоимцев. Николай Николаевич рассматривал их лично. Много обращений поступало от инородцев. Решение проблем малых народов губернатор поручил молодому чиновнику особых поручений Бернгарду Струве, отцу известного в будущем философа, который стал защищать их интересы и в корне изменил отношение к ним. Муравьёв заботился о народном просвещении, открывал школы, учреждал публичные лекции.

    Особое внимание он, всю жизнь вёдший аскетичный образ жизни, уделял борьбе с казнокрадством и взяточничеством. «Столица Сибири погрязла в разврате и взяточничестве», - таков был вердикт молодого губернатора. Решительно взявшись за дело, он в короткий срок поставил заслон противозаконной переправке намытого золота в Китай, своей властью отдал под суд погрязших в преступлениях золотопромышленников, уничтожил долговую кабалу, которой головорукие дельцы легко опутали доверчивое население. Своими действиями Муравьёв сумел разрушить круговую поруку среди чиновничества, которая многим представлялась непобедимой.

    Главным же делом Николая Николаевича было укрепление и расширение границ Империи на Востоке и возвращение России Амура, который отошёл Китаю по Нерчинскому договору 1689 года. Ещё в 1649-1653 годах землепроходец Ерофей Хабаров со своими казаками совершил ряд походов в Приамурье и составил чертёж Амура. Казаками хабаровского отряда была основана здесь  крепость Албазин. За неё вскоре развернулось противостояние, едва не окончившееся войной. Не сумев одолеть сопротивление героически сражавшегося гарнизона крепости, Цинская империя вынуждена была пойти на переговоры с русскими в Нерчинске. Осада непокорной крепости не снималась при этом и во время них. Полуторатысячный гарнизон продолжал сдерживать напор пятнадцатитысячного китайского войска, несмотря на нехватку боеприпасов и провизии. Цины требовали передачи им Албазинского воеводства и большей части Забайкалья, не желая принимать предложения провести границу по Амуру. В этом их поддерживали участвовавшие в переговорах миссионеры-иезуиты, активность которых мешала достижению выгодных для России условий. Согласно подписанному договору, Китаю достались почти все земли по верхнему Амуру, где ликвидировались русские поселения, крепость Албазин подлежала «разорению до основания», граница была проведена по рекам Горбица и Чёрная, полоса земель к северу от Амура признавалась нейтральной. Более всего интересы России были ущемлены запретом для русских судов ходить по Амуру, что давало огромную выгоду англичанам и французам, избавившимся от конкуренции в рыбном и других промыслах в этом регионе.

    После Нерчинского договора Россия как будто охладела к дальневосточным территориям, забыла о них. Курс на сдерживание дальневосточных инициатив преобладал в российской политике вплоть до 40-х годов 19-го века. Только людям, побывавшим в крае, организаторам морских экспедиций представлялось плодотворным продолжение активной политики на Дальнем Востоке. Например, И.Ф. Крузенштерн в записке, датируемой приблизительно 1843 годом, настаивал на отправке посольства в Японию, надеясь на установление с ней прочных торговых связей, от которых ожидал пользу и для Охотско-Камчатского края. Одним из первых, кто заявил о необходимости присоединения амурских земель, был восточно-сибирский генерал-губернатор В.Я. Руперт, в марте 1846 года подавший записку на Высочайшее имя, в которой указывал: «Амур необходим для восточного края России, как необходимы берега Балтийского моря для западного его края, необходим как для расширения наших торговых связей с Китаем, и вообще с Востоком, как для решительного утверждения Русского флота над северными водами Восточного океана, так и для быстрейшего и правильнейшего развития естественных богатств Восточной Сибири, всего этого огромного пространства земель от верховьев Оби до Восточного океана…»

    Значение Дальнего Востока для России, ещё до своего отбытия в Сибирь, ясно видел и Муравьёв. В этом своём убеждении он заручился поддержкой адмирала Невельского, экспедиции которого исследовали Амур. Г.И. Невельской, обосновывая необходимость возврата Амура, писал: «Стоит только внимательно взглянуть на карту Сибири, чтобы оценить всю важность этой потери: полоса земли в несколько тысяч верст, удобная для жизни оседлого человека и составляющая собственно Восточную Сибирь, где сосредоточивалось и могло развиться ее народонаселение, а с ним и жизнь края, ограничивается на юге недоступными для сообщения, покрытыми тайгою цепями гор, на севере — ледяными бесконечными тундрами, прилегающими к такому же ледовитому океану; на западе — единственными путями, через которые только и можно наблюдать и направлять ее действия к дальнейшему развитию, наравне с общим развитием нашего отечества, — путями, через которые только и возможно увеличение ее населения; на востоке — опять недоступными для сообщения горами, болотами и тундрами. Все огромные реки, ее орошающие: Лена, Индигирка, Колыма и другие, которые при другом направлении и положении могли бы составить благо для края, — текут в тот же Ледовитый, почти недоступный океан и через те же недоступные для жизни человека пространства. Между тем природа не отказала Восточной Сибири в средствах к этому развитию; она наделила ее и плодородными землями, и здоровым климатом, и внутренними водными сообщениями, связывающими ее более или менее с остальной Россией, и богатствами благородных и других металлов — элементами, обеспечивающими благоденствие жителей Восточной Сибири и ее постепенное и возможное развитие, если только ей открыть путь, посредством которого она могла бы свободно сообщаться с морем. Единственный такой путь представляет собою когда-то потерянная нами река Амур». Исследования Невельского доказали доступность устья реки для больших судов и поставили вопрос о присоединении амурских земель силовым методом к Империи с целью выхода в Тихий океан. Муравьев, однако, встретил сильное противодействие в Петербурге. Правительство, не желая разрыва с Китаем, предпочитало более осторожный способ действий. Тем не менее, факт занятия Невельским устьев Амура был признан, и в течение 1851-1853 гг. производились исследования лимана Амура, острова Сахалин, везде были основаны русские поселения.

    В своих планах по возвращению Амура Муравьёв заручился главной поддержкой - поддержкой Государя.

    - Амур должен стать стратегическим каналом для защиты Дальнего Востока, - говорил Николай Николаевич.

    - Трудно защищать Амур из Кронштадта, - соглашался Император.

    Ознакомившись на месте с состоянием дальневосточной политики, Муравьев объявил преступным предшествовавший политический курс: «…в последние 35 лет враждебный дух руководствовал всеми нашими действиями в этой стороне! Обвинять моих предшественников, т.е. генерал-губернаторов Восточной Сибири, было бы не справедливо — но грех Сперанскому, ибо тот, кто собирался быть председателем временного правления, не мог не понимать важности Восточного океана…». Излагая свой взгляд на будущее Восточной Сибири и значение ее для России в письме Великому Князю Константину Николаевичу 20 февраля 1852 года, Муравьев еще раз подчеркивал, «что главнейшею заботою и занятием здесь правительства должно бы быть обеспечение естественных границ империи, предмет, который, к сожалению, и Сперанским и до него, и после него оставлен был без всякого внимания». В адресованной ему же почти два года спустя конфиденциальной записке губернатор предостерегал: «Соседний многолюдный Китай, бессильный ныне по своему невежеству, легко может сделаться опасным для нас под влиянием и руководством Англичан, Французов, и тогда Сибирь перестанет быть Русскою; а в Сибири, кроме золота, важны нам пространства, достаточные для всего излишества земледельческого народонаселения Европейской России на целый век; потеря этих пространств не может  вознаградиться никакими победами и завоеваниями в Европе; и, чтоб сохранить Сибирь, необходимо ныне же сохранить и утвердить за нами Камчатку, Сахалин, устья и плавание по Амуру и приобрести прочное влияние на соседний Китай».

    11 января 1854 года Император Николай I предоставил Муравьеву право вести переговоры с китайским правительством о разграничении восточных окраин и разрешил переправу войска по Амуру, наказав, однако, вести дело так, чтобы оно не привело к войне: «Ну смотри, Муравьев, чтобы и не пахло пороховым дымом! Головой ответишь...» Но Николай Николаевич и сам менее всего стремился к войне. Пройдя три войны, он хорошо знал цену человеческой жизни и ненавидел напрасную кровь. Его политика преследовала цель возвратить Амур сугубо мирным путём. Китайские власти вначале противились установлению новых границ. Но Муравьев сумел убедить их в дружелюбии России. Переговоры длились долго, и только 16 мая 1858 года был заключен Айгунский трактат, по которому Амур до самого устья сделался границей России с Китаем. Китайцы отметили это событие небывалой иллюминацией в Пекине. Большие торжества прошли в Благовещенске, Чите, Иркутске, других местах Сибири. «Европа смотрит на нас с завистью, Америка с восторгом, - говорилось на торжестве в Иркутске. - Не все могут представить, как приобрести реку почти в четыре тысячи верст и пространство в миллион квадратных верст, не порезав пальца, без треволнений и страха не только для России, но и для мест, прилегающих к этому краю...» За эту величайшую победу Муравьев получил титул графа Амурского.

    Между тем, обладания левым берегом Амура было недостаточно для России, так как флот не имел еще свободного выхода в море, поскольку левый берег у устья вскрывался ото льда значительно позже, чем правый. Дело графа Муравьёва-Амурского довершил в 1860 году граф Игнатьев, подписавший Пекинский договор, по которому Россия приобрела не только Уссурийский край, но и южные порты.

     

    К концу 19-го века дальневосточная политика России претерпела серьёзные изменения. Над политикой планомерного освоения сибирских и приморских земель возобладали тенденции дальнейшего расширения русской границы на восток, приобретений дополнительных территорий. Никакой стратегической необходимости в этом не было. Но экспансионистские идеи овладели умами ближайшего окружения молодого Императора Николая Второго. «В то время вопросами Дальнего Востока занимался исключительно я, - писал в своих воспоминаниях граф Витте. – Император желал вообще распространить влияние России на Дальний Восток и увлёкся этой идеей именно потому, что в первый раз он вышел, так сказать, на свободу поездкою на Дальний Восток. Но, конечно, в это время у него никакой определённой программы не сложилось; было лишь только стихийное желание двинуться на Дальний Восток и завладеть тамошними странами». У самого Витте программа была, и основой её явилось строительство через территорию Северной Маньчжурии железнодорожной магистрали, которая представлялась министру финансов очень выгодным предприятием: «Весьма естественно, у меня родилась мысль вести железную дорогу далее напрямик во Владивосток, прорезывая Монголию и северную часть Китая. Этим достигалось значительное ускорение в его сооружении. При этом великий Сибирский путь являлся действительно транзитным, мировым путём, соединяющим Японию и весь Дальний Восток с Россией и Европой». Авантюризм этой затеи сразу осознал командующий войсками и генерал-губернатор Приамурского края генерал Духовской, заваливавший Петербург докладными записками, в которых убедительно доказывал, что строительство КВЖД по чужой территории будет выгодно Китаю, а не России, для России же может быть исключительно вредно. Особое мнение Духовского не было принято во внимание, и план Витте получил одобрение.

    Золотой дождь пролился на Маньчжурию. На протяжении жизни одного поколения её население увеличилось в десять раз, на месте нищей рыбацкой деревушки вырос «Петербург Маньчжурии» - город Харбин, над которым трудились лучшие русские архитекторы… Что же дал амбициозный проект России? Русское население Приамурья осталось без необходимой ему железной дороги (лишь в 1908-1911 годах это будет исправлено строительством Амурской магистрали), зато её получили китайцы. Витте делал упор на международное значение КВЖД, но иностранцы не спешили ею пользоваться. Вдоль дороги свирепствовали банды хунхузов, чьи дерзкие рейды были памятны ещё со времён Албазина, а после Русско-Японской войны приобрели небывалый размах. Не проходило и дня, чтобы не случалось разбоев и нападений, в результате которых гибли служащие КВЖД и пограничники. Обстановка была сродни боевой. Для обеспечения безопасности на дороге России пришлось тратить большие суммы на содержание пограничной стражи, гарнизоны которой раскинулись на протяжении нескольких вёрст чужой территории. Содержание войск Заамурского округа обходилось в 8 млн, не считая 2,5 млн, приходящихся на Заамурскую железнодорожную бригаду. Подводя итоги проекта КВЖД, А.Н. Куропаткин писал в 1906 году: «Мнение генерала Духовского не приняли, и мы провели дорогу огромного для нас значения по чужой нам стране. Увлечение возможностью придать этой дороге мировое значение, привлекая на неё транзитные грузы, взяло верх над скромными, но и более близкими нам нуждами Приамурского края. Опасения генерала Духовского оправдались очень скоро. Уже в 1900 году восставшее население разрушило часть построенной линии, наши войска в Харбине были вынуждены к обороне. Мы потеряли год времени, истратили массу лишних миллионов и в то же время очень скоро убедились, что кроме пассажиров, почты и самого ограниченного количества наиболее ценных товаров по этой магистрали транзитных грузов не пойдёт – перевозка морем дешевле и обеспеченнее. Мечты о мировом значении этого предприятия пришлось бросить и признать, что магистраль составляет участок Сибирской дороги, проходящей 1200 верст не по русской территории, требующий к этому же специальной и значительной охраны с большим расходом денежных средств».

    На рубеже веков Восток и Китай в частности стали зоной борьбы за влияние между Россией и крупнейшими державами Европы. Примечательно, что русское общество начала 20-го века было крайне мало осведомлено о своих дальневосточных соседях. Китай воспринимался, как отсталая, дряхлая страна, от которой не может исходить серьёзной угрозы. Ошибочность такого подхода отмечали немногие русские востоковеды. В частности, штабс-капитан Россов указывал в своём труде «Вооружённые силы Китая», изданном в Харбине в 1906 году: «Мы не только не пытаемся выяснить себе, какое влияние могли бы мы оказать на прогрессирующий Китай, но и самый процесс китайского самообновления проходит малозаметно для нас.

    В наших школах Китай не изучается, а если изучается, то по узкоакадемической программе.

    Стена схоластической учёности стоит между нашей наукой о Китае и самим четырёхсотмиллионным народом богдыханов. Наши учёные общества почти не командируют в глубь Китая научных экспедиций для изучения социальных и экономических условий его жизни. Кроме книг, написанных много лет тому назад, мы не имеем о Китае ничего нового, как только переводы с иностранного. Наша пресса пробавляется перепечатками статей о Китае из заграничных изданий, вместо того, чтобы командировать талантливых публицистов для изучения китайских вопросов на месте. Как мы не знали и не уважали Японию, так мы не знаем и Китая, а потому и не уважаем его…» Лишь после поражения в войне с Японией, в отношении к которой также доминировали шапкозакидательские настроения, русское военное ведомство озаботилось более внимательным изучением положения дел в Китае. Китай, между тем, уже не был той раздробленной и ослабленной внутренними конфликтами страной, как ещё совсем недавно. В нём пробуждалось национальное самосознание, во всех отраслях проводились давно назревшие реформы, мощь государства быстро возрастала. Россов отмечал: «Переустройство китайской армии происходит с такой быстротой, что желательно дать возможность всем, кому это следует, ознакомиться с ним в начальном его периоде, дабы дальнейший ход преобразования совершался на наших глазах. Война с Японией отвлекла нас на время от Китая и теперь мы застаём его в значительной своей доле преобразованным».

    Надо сказать, что и Европа была далека от понимания Китая. Английский исследователь Макгован констатировал: «Западная публика, мало знакомая с историей Китая, считает китайцев совершенно не воинственным народом, старавшимся всегда уклоняться от битв и кровавых столкновений с более храбрым и воинственными племенами Азии. Воззрение это совершенно ошибочно. За исключением, разве, англичан, едва ли какой-нибудь другой народ в мире вёл столько войн, как китайцы. Развивающейся стране всё время приходилось покорять дикие и воинственные племена, бывшие её соседями. Театром войн Китая были и высокие горы, на склонах которых немало армий сложили свои кости, и беспредельные степи, где люди гибли тысячами от голода и лишений, но этот могучий народ с неукротимой настойчивостью продолжал свои завоевания. Он выполнял предопределение судьбы, пока, наконец, не создал одну из величайших империй всего мира».

    В начале века и Россия, и западные страны стали активно проводить разведку на территории Китая. Весьма любопытные записки о нём оставил русский военный агент в Пекине, а затем амурский губернатор, генерал-майор Д.В. Путята. «Китай, - писал он, - действительно имеет возможность выставить на поле сражения такие массы, которые в состоянии подавить всякое сопротивление. При этом он осознаёт, что устроенный и главным образом европейский противник может явиться на Крайний Восток в сравнительно незначительном числе. С другой стороны, китайцы не поражаются чрезмерно европейской культурой, они верят в превосходство своей древней цивилизации и очень туго поддаются советам иностранцев. Заимствуя внешность, они во всех своих военных реформах старались сохранить китайскую подкладку… (…) Конечно, Китай предоставленный сам себе, никогда не сделается опасным для России соседом, но Китай под опекой иностранных агентов, назойливо предлагающих ему вооружение, инструкторов и стратегические планы, удовлетворяющие политическим комбинациям Запада, такой Китай заставляет нас быть бдительными».

    Фундаментальные изменения, переживаемые Китаем в ту пору, описывал другой русский разведчик и учёный, внёсший огромный вклад в исследование этой страны и всего Востока, будущий вождь Добровольческой армии Л.Г. Корнилов, отмечавший наряду с увеличением железнодорожных путей (за 10 лет их протяжённость выросла в Китае в 8 раз) и другими достижениями Китая, такие важные факты, как рост милитаризма, уничтожение областной розни и «пробуждение у китайцев национального самосознания и патриотизма», отнесённые Лавром Георгиевичем к «явлениям знаменательным».

    Национальное самосознание китайцев действительно стремительно пробуждалось. «Если говорить об уме и талантливости народа, то китайцы с древних времён не имеют себе равных, - провозглашал доктор Сунь Ятсен. – Китайский народ унаследовал никем не превзойдённую пятитысячелетнюю культуру. Соседние страны либо приносили дань Китаю и объявляли себя его вассалами, либо домогались его дружбы». Будущий глава Гоминьдана, между прочим, однажды отметил, что примерно полтора миллиона гектаров русской Сибири и Приморья некогда находились под властью богдыхана.

    Разумеется, в ту пору Китай не был готов к каким-либо военным кампаниям, на что справедливо указывал в своих донесениях Корнилов, но зато начал плавную экспансию на плохо освоенные русские земли. Вопрос о засилье китайцев на Дальнем Востоке впервые встал именно тогда, в начале 20-го века. Наиболее остро поставил его в статье «Наплыв соседей» известный публицист М.О. Меньшиков, писавший: «На нашу Восточную Сибирь наплывает жёлтая китайская туча, и все эмигранты и рабочие – с подложными именами. (…) Кроме затруднений с паспортами, китайцам жаль и платимых денег. По их исчислению, в одну Приморскую область только морем прибывает ежегодно до 60 тысяч китайцев, кроме тех 10 тысяч чернорабочих китайцев, что приезжают ежегодно на временные заработки. Сверх всего этого – неизвестно сколько – приезжают китайцы через Хунчун и по железной дороге из Маньчжурии. Китайский наплыв идёт и в Амурской, и в Забайкальской области. (…) Это полчище желтокожих, тесно связанное со своей прежней родиной, захватывает все промыслы и все роды труда, при этом русский переселенец не находит себе куска хлеба. Колоссальные суммы денег высасываются ежегодно «жёлтыми пиявками», как их зовут в Сибири, и отсылаются в Китай.

    (…)

    Они наплывают целыми армиями, они почти не потребляют наших продуктов, а потребляют свои, привозимые из Китая же. «К нам, - пишут мне из Сибири, - переселяется на временный заработок как бы часть Китая… (…) Высосав нужную ей сумму денег, армия эта быстро исчезает к себе на родину, увозя наши капиталы, чтобы уступить место другой, ещё более голодной и нуждающейся толпе. И так непрерывно работает этот гигантский насос, выкачивающий самые жизненные соки страны…» (…) Идя crescendo, китайский наплыв может в течение 20 лет совершенно мирным образом, без всяких войн залить Восточную и Среднюю Сибирь и подготовить их к «аннексии» в пользу жёлтого соседа».

    Не укрылась угроза нашим дальневосточным владениям и от зоркого взора П.А. Столыпина, ясно понимавшего, что нерушимость их может быть обеспечена не пограничными столбами и военной силой, а заселённостью и хозяйственной развитостью этих земель. Для освоения их Пётр Аркадьевич предпринимал все возможные меры. «Если мы будем продолжать спать летаргическим сном, - говорил он, - то край этот будет пропитан чужими соками, а когда мы проснёмся, м.б. он окажется русским только по названию».

    К несчастью, революция поставила крест на начинаниях Столыпина, при котором освоение Сибири и Дальнего Востока впервые стало одним из приоритетных направлений русской политики.
     
    Категория: Страницы истории | Добавил: rys-arhipelag (16.06.2009)
    Просмотров: 921 | Рейтинг: 0.0/0
    Сайт создан в системе uCoz