Приветствую Вас Вольноопределяющийся!
Суббота, 18.09.2021, 04:57
Главная | Регистрация | Вход | RSS

Меню сайта

Категории раздела

Светочи Земли Русской [131]
Государственные деятели [40]
Русское воинство [277]
Мыслители [100]
Учёные [84]
Люди искусства [184]
Деятели русского движения [72]
Император Александр Третий [8]
Мемориальная страница
Пётр Аркадьевич Столыпин [12]
Мемориальная страница
Николай Васильевич Гоголь [75]
Мемориальная страница
Фёдор Михайлович Достоевский [28]
Мемориальная страница
Дом Романовых [51]
Белый Крест [145]
Лица Белого Движения и эмиграции

Наш опрос

Оцените мой сайт
Всего ответов: 4067

Статистика

Вход на сайт

Поиск

Друзья сайта

Каталог статей


Бобришный угор. Из распутья, из бездорожья... Часть 1.


Более тридцати лет назад в город Никольск Вологодской об­лас­ти прилетел особым рейсом самолет. Встречать его вышел весь город. В­ последний раз привез он поэта Александра Яшина, завещавшего по­­хо­ронить себя на родине. Писатели-вологжане, родные, друзья от­вез­­­ли его в деревню Блудново, где он родился.

Ночью гроб стоял на лавке под иконами в родительском доме, ку­­­да приходили прощаться земляки со всех окрестных деревень. Днем че­рез поле ржи, затем лесом в последний земной путь отнесли его зем­­ляки по дороге, которой он сам много ходил, на Бобришный Угор, где поэт на высокой круче берега Юг-реки выстроил лесной домик. Нес­­ли на домотканных расшитых полотенцах, сами одевшись в ста­рин­­­ные сарафаны и кофты, украшенные лентами и кружевом – по-мест­­ному – парочки; в рубахи-косоворотки, подпоясанные цветными ку­ша­ками, вытканными еще бабушками. Всё это хранилось в сунду­ках, ларях почти в каждом доме для радостного или печального со­бы­тия. Одетые в русские национальные костюмы, которые только что бы­­ли повседневными, люди, словно выражали этим любовь ко всему род­­ному, уходящему, нетеперешнему, как говорили, к тому, что свя­зы­­вало их со своим поэтом.

Бобришный Угор место потаенное, в тайге и одновременно от­кры­­тое. Юг-река у подножия Угора круто поворачивает, а с высоты от­­­крываются дали на речную пойму, Юг-реку, леса, небо. "...Боб­риш­ный Угор – место редкой красоты...” – писал Яшин в 1966 г. И когда его­­ хоронили, слышалось, как говорили крестьяне: "Сколь ни весело бу­дет здесь лежать...”.

Много с тех пор перебывало там народа. Устраивали праздники "Дни­ поэзии”, народные гулянья с выступлениями, чтением стихов, с уго­­­щениями – поминанием. Приезжали начальники районные и об­ласт­­­ные, поэты, приходили люди семьями и по одиночке, поклониться поэ­­ту, рыбу половить, грибов-ягод набрать.. Приезжал архиепископ, ска­зал, что место это как пустынька...

Многое изменилось за время "перестройки”. Самолеты не ле­та­ют, ржи нет, поля не засеяны, зарастают, фермы упали, тракторов нет, горючего нет, люди разбежались в поисках заработка. Остались, в основном, пенсионеры. Язык, дивный говор, уничтожен. Когда я при­езжала сюда девочкой, я не сразу понимала язык – столько новых слов, такая певучесть – слитность слов, образность. Тот самый за­по­ведный северный язык, с которым Яшин вошел в литературу, соз­да­вая поэзию былинной красоты. Об этом еще в 1937г. писал Н. Асе­ев: ”Чувство языка, чувство речи – силы ее звучания – выделяет Яши­на из множества, пишущих стихи. Знание родной речи, ее особен­ностей, ее характерности – в пренебрежении у большинства наших­ молодых поэ­тов. Яшин дает им наглядный урок, что можно сделать, имея чут­кое ухо, слыша окружающий говор, понимая звук, связь, образ речи... что значит великая русская речь, великий народный говор, без связи с ко­торым нет и не будет поэзии.” Теперь в деревне те же люди, боль­шинство, говорят так же как и мы на радио-теле­ви­зор­ном языке, обычном, всеми понимаемом...

В просторной избе-школе, построенной еще дедом поэта М.М.­­По­повым, доучиваются последние 2-3 ученика. А я еще помню престольные праздники. Кажется только что это было, раз на па­мя­ти... Часовни, которые раньше были в каждой деревне давно сломали, но все равно каждая де­ревня собирала из всей округи родственников, зна­комых, отмечая тот праздник, которому посвящен был престол ча­сов­ни или храма. На пло­тиках, на лодках переплывали Юг-реку, пе­ре­о­де­вались в празднич­ную­ лопоть, подхватывали корзины с пирогами, снедью и шли в дома, где­ чистота была необыкновенная. Осо­бен­ностью ее были вымытые, выс­кобленные дресвой до бела не­кра­шен­ные полы, устланные полови­ками ручной работы и стены про­ко­но­па­чен­ные, с причудливым узо­ром дерева на бревнах. Позже все это зак­ра­сили, застелили палацами.­ На иконах, на зеркале висели длинные бе­лые полотенца-ру­ко­тер­ни­ки с красивой строгой вышивкой черно-крас­ными нитками и круже­вн­ым завершением. В каждом доме встре­ча­ли приветливые хозяева­. Ки­пящий самовар, пироги: картовники, ягод­ники, грибники, рыбники, селянка, шировега – чего только не бы­ло на столе. И дети, стайками­ бегавшие от дома к дому с лю­бо­пыт­ст­вом и застенчиво наблюдавшие взрослые застолья.

Везде запах сена, сеновалов – присутствие коровы-кормилицы. И­ пиво было свое, деревенское и песни свои. Бодрость была в людях. Пом­­­ню удивительно строгие хороводы – женщины как плыли незамет­но притоптывая каблуками – дробили под длинными до полу ши­ро­ки­ми разноцветнвми сарафана­­­ми. Женщин всегда было больше, так как пос­ле войны водились вдо­вьи хороводы молодиц, которым уже не по­ла­галось быть с незамуж­­ними девушками в их хороводах... А по воз­расту они почти погодки...

Длинные, волокнистые песни и частушки диалогами, когда но­вое,­ порой заново рождаемое четверостишие отвечает предыдуще­му.­Пом­ню поездки на дальние сенокосы с шалашами из веток и чай из смо­­родинового листа. Много было всего и веселого и грустного, но, глав­­ное – сохранялась в людях радость жизни.

Действующих храмов не осталось на сотни километров, но все рож­­­давшиеся жители крестились бабушками. Женщины на­ клад­би­щах­ молились перед могильными крестами. Собирались по избам, ку­да­ не всех пускали – знали, что за это и сажали и наказывали. Помню как обычно бойко звучавшие голоса, тоненько, пронзительно, от­ре­шен­­но тянули: "Молитву пролию, молитву пролию-у ко-о Го-о-оспо-оду...”. Собирались и в доме моей бабушки – матери Александра Яши­на, Евдокии Григорьевны, так как она хранила иконы из часовни. Ве­ру держали миром. Ходили на место явления Богородицы близ села Бор­ки. И когда начальство своеобразно запретило проводить молебны на мес­те явления иконы Дуниловской Божией Матери, залив мазутом бе­рег реки, то женщины в белых праздничных одеждах, платочках, не имея возможности по-другому отодрать черноту, вылизали траву, очис­тив всё к утру. Сопротивлялись...

Все было живое, не музейное. Пряжу пряли, собираясь на "бе­сед­­ки”, песни пели, на иконы молились.

"Баню-то замкнула?” спросил Яшин свою мать и записал этот раз­говор: "Неуж-то я забыла перекстить? – и она вместо петли и зам­ка широко и старательно перекрестила дверь бани. – Ну, теперь пой­дем, бласловясь”. Двери вообще не запирали, в крайнем случае, встав­­ляя палку в петли – мол, никого нет, но как запереть? – вдруг про­хожий пить захочет. И это совсем не так давно было!..

Такой деревню запомнила я, когда нас, вместо обычно пов­то­ря­ю­щихся пионерлагерей, отвез к себе на родину папа. «Жить в России и не знать деревню нельзя» – писал он нам, детям. А он её помнил еще и такой:

Просторны тесом крытые дворы,

В холмистом поле широки загоны.

Как многолюдны свадьбы и пиры,

Как сарафаны девичьи пестры,

Каким достоинством полны поклоны!

И это не приукрашивание! Это северная деревня в стороне от до­­рог, заблудившаяся – она не была темной, глухой. Это был целый цель­­ный мир жизни русских крестьян – христиан. Александр Яшин про­­исходил из хорошего рода Поповых. Бабушка его была известной на­ всю округу сказительницей – она и воспитывала внука. Известно, что­ она ходила пешком в Соловки. А некоторые и до Иерусалима до­би­­рались. Фамилию Яшин поэт взял по отцу – сын Якова, сохранив и ро­­довую.

Деревня жила и после всех трагедий, раскулачиваний, хотя и бы­ли там свои Троцкие, Ленины... В деревне быстро дают прозвища. Раз­бросанные по всей России, раскулаченные тетки мои, много рас­ска­­зывали о прежнем как все было... Кулаков не было, но было дано за­дание: раскулачить – план. Великое выселение-переселение, вы­кор­че­вы­ва­ние русского крестьянства насильно проводилось в те годы и как бы воль­ное, "по собственному желанию” продолжалось в течение всего ХХ века и поныне...

Деревня жила, хотя свет провели уже после смерти отца и не без его ходатайства... Жила деревня, хотя, вспоминая, как раньше вели на своих наделах хозяйство, говорили, что деды в гробу воро­ча­ют­ся, видя все, что делается с землей... Существовала, несмотря на то, что работа­ли за палочки – трудодни... и несмотря на то, что столь­ко было всяких­ постановлений, директив, укрупнений, бес­смыс­лен­но­го нажима. Да и разогнали лучших крестьян, самых работящих, та­ких как бабушка А. Яшина – А. П. Попова.

И когда теперь спрашиваешь: когда лучше жили – тогда, после вой­­ны или сейчас, не задумываясь отвечают: "тогда”. – "Но, ведь, ко­ру ели... Но, ведь в каждом доме похоронки...” – "Тогда надежда бы­ла... А сейчас нет”.

И вот теперь доживает русская деревня. Гнали, травили. выхо­ла­­щивали.. Вот один только фрагмент из местной газеты "Ни­коль­ский­ коммунар” 1959 года, как стыдили за то, что люди носили тра­ди­ци­онную – удобную, красивую одежду:

"Теперь дадим определение: никольский сарафан в союзе с мест­ной кофтой и фартуком есть нелепый триумвират, напя­ли­ва­е­мый женщиной на себя в интересах сознательного изуродования сво­ей фигуры. Итак, никольский сарафан с кофтой все еще бытуют в на­ших условиях, подобно тому, как почти только в Австралии обитает кен­гуру...”

Заставляли женщин переходить на платья, а те плакали...

Много лет художник Корин готовился написать картину "Русь ухо­дящая”, И эскизов, этюдов сколько было сделано, и огромный холст заказан и натянут, а вот не суждено было написать, не бла­гос­лов­лено. Значит, Русь, не уходящая!..

А деревня доживает. Тот, прежний деревенский мир уходит с его сказками, песнями, русскими печками, чугунами, самоварами, се­нокосами... всем разумным, строгим, благодатным укладом жизни.

Гибель деревни описал Яшин глазами Устиньи, прозванной Ба­бой Ягой, последней жительницей деревни, в повести "Баба Яга”, соз­данной в 1960 году и напечатанной только через 25 лет: "(...) Но ни­когда не приходилось Устинье видеть, как умирает деревня, уми­ра­ет постепенно, дом за домом – пустеет, разваливается, замолкает, – це­лая деревня сразу... На старости лет довелось увидеть и это.”

Вот как Яшин сам объяснял суть этой повести в рабочих запи­сях: "Баба Яга. Мозг работает и душа работает. Баба Яга не может быть­ плохой во всем и не вызывать жалости и сочувствия. Это – опо­зо­­ренная, разграбленная, неграмотная, но сказочно богатая са­мо­быт­ностью, одаренная, изнасилованная, обиженная, многотерпеливая рус­ская деревня. Когда она погибла – тогда поняли её и пожалели”.

Александра Яшина вырастила русская северная деревня. Он ею жил до конца дней своих. И хотя мальчик рано лишился отца – он погиб на 1-й Мировой войне, – но собрался Сельский сход, который ми­ром постановил, чтобы отчим учил способного паренька – Шуру По­по­ва. И второй раз собрался Сельский сход, который прочитав по­весть "Вологодская свадьба” на общем собрании, написал письмо в ре­дакцию журнала "Новый мир”, защищая своего писателя от не­сп­ра­ведливых жестких проработок прессы.

Русская деревня вырастила Яшина и поставила его на службу. Ра­­боту священника принято называть более точным словом – слу­жени­­ем. Думается, что работу по-настоящему одаренного писателя, поэта­ с любовью и ответственностью относящегося к своему призва­нию,­ с полной отдачей всех своих сил – также более уместно назвать слу­­­жением. Так и относился Яшин к дару слова, который он ощущал с дет­ства.

Поколение, родившееся перед Октябрьской революцией, по­ве­рив­­шее новому государственному строю, жившее в ту эпоху, своей ра­­ботой, творчеством, восставшее против чиновничьего бю­ро­кра­тиз­ма, демагогии, деспотизма, засилья лжи, – и ушедшее при том же строе,­ не имело возможности смотреть на многое аналитически. Фак­ты, открывшиеся нам с конца 80-х годов от них были сокрыты. Не бы­ли­ известны произведения зарубежных русских писателей, фи­ло­со­фов. Мы теперь в преимущественном положении. Но главная их беда в том, что не одно поколение насильно отлучили от Бога.

Когда Александр Яшин искренне воспевал жизнь в тон пар­тий­ной идеологии – это приветствовалось, но как только у него началось ме­­няться мировоззрение, стали открываться глаза на многое и он стал об этом громко говорить, его перестали печатать, начались тягостные про­­работки, ущемления, клеветнические нападки и кампании в прес­се. Это надолго выводило его из рабочего состояния. Начался по его оп­­ределению период "Переходного возраста” – как прозре­ния после страш­ных лет России”.

Маленький рассказ "Рычаги”, напечатанный в 1956 году, произ­вел, как говорят современники, эффект разорвавшейся бомбы. Впер­вые было просто и ясно сказано о ложной сущности партии, о декла­ра­­тивной пустоте ее лозунгов, сквозь которые люди приспосаблива­лись­ к трудностям советского времени. Рассказ так напугал круг эли­ты,­ окруженной рвом партийной идеологии, что его изъяли из библи­о­тек и предали анафеме, не разрешая даже упоминать о нем.

Сам же писатель так писал в дневнике об этом, после одного из парт­­­собраний, на котором его критиковали: "А не понравился пер­вый­ рассказ и машина сразу заработала. Хотя я хотел хорошего. Рас­сказ продиктован болью за многострадальных моих земляков. Я живу с ней в сердце уже много лет. А вы ее заметили?”

Север не знал крепостного права, но в советское время для ду­ши человека оно было. Была система, вынуждавшая честных людей ид­ти на разные мелкие ухищрения. Закрепощение души особенно чув­ствовалось людьми творческих профессий, когда изобретался эзо­пов язык, когда надо было доказывать, что у человека есть душа, ко­то­рая жаждет духовной жизни, правды, любви.

Какая кропотливая работа-борьба лучших писателей шла мно­гие годы за исправление всего неприемлемого, что они видели в су­щест­­вовавшем режиме, идеологическом крепостничестве.

Не только о заброшенности деревни, но и о заброшенности чело­­века, рода его, души его писал Яшин. Человек, выросший в мно­го­люд­ной деревне, прожив жизнь, умирает в ней как в пустыне. Но не то же ли происходит в многомиллионом городе, который не только за­се­­лен, но перенаселен, а души томятся одиночеством. Запущенность де­­ревни, запущенность душ человеческих – одиночество наше, си­рот­­ство, они оттуда видят...

Служение свое Яшин видел в том, что литература должна не прос­­то участвовать в строительстве общественных отношений, но быть путеводной звездой, вехой, обозначая дорогу, напоминая людям о совести, долге, чести, подавая сигналы бедствий. Примеров таких у не­го множество и в поэзии, и в прозе.

Он видел, что фундаментом социально-экономических воп­ро­сов­ являются вопросы нравственности, морали: "Речь идет о том, что­­бы создавать новое общество, а не новую форму государства” – де­­ла­ет он запись к повести "Слуга народа”. Вскрывая социальные яз­вы нашей жизни, он был не за разрушение, а за усовершенствование, из­менение общества, понимая, что главное – это борьба с безду­хов­ностью душ человеческих. И прежде всего война с самим собой, с не­дос­татками, греховными привычками в себе.

Есть давние свидетельства обращения поэта к вере. По раз­но­му­ это проявлялось. В конце войны в Кисловодске, где он находился в са­­натории после Ленинградской блокады, когда его вывезли по "До­ро­­ге жизни”, и после Сталинградской битвы, он зашел в церковь и по просьбе присутствовавших стал крёстным отцом мальчика, глу­бо­ко восприняв это событие.

Путь свой Яшин пробивал в одиночестве – это видно по запи­сям­ на полях стихотворных тетрадей, дневников. Ношу он поднимал "се­­бе не по плечу”, так как не было не только духовника, но и близкой сре­ды "товарищей по оружию”.

Некоторые считают, что советские писатели были не духов­ны­ми­ людьми. Это не так. Была горячая, действенная любовь к людям, к сво­­­ему Отечеству и в жизни, и в творчестве, восхищение природой как творением Божиим. И такие как они сохранили веру в Бога через лю­­бовь к Родине, переданную прадедами, несшими ее на "плотяных скри­­жалях сердца”. И апостол Павел любовь ставит превыше всего, ибо все прейдет, кроме любви. "Любовь никогда не перестает, хотя и про­­рочества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится” (1КоР,13, 8). Любовь переходит с нами в вечность. "Более всего обле­ки­тесь в любовь, которая есть совокупность совершенства”. (Кол.3,14).

Во всем же помогала и вела его любовь к Отечеству своему, осо­­бенно к вологодским краям. "Свято всякий русский человек лю­бит свою родину. (...) Русские чтут Россию как святыню души, мо­лят­ся на нее. Чудным образом любовь к родной стране переплетается у них с верой в Бога,” – так писал в начале XX века замечательный пра­во­славный писатель Е. Поселянин. С этой любовью наши прадеды мо­лились и защищали свое Отечество. Эту любовь к родной стране они передали и нам, а она возвращает нас к Богу. И уйдя в Небесное Оте­чество, они оттуда подкрепляют нас своей любовью к плененной и страждущей Родине. Этой любовью оживет в наших сердцах и апо­с­тольское слово, дошедшее к нам через наших дедушек и ба­бу­шек.

И удивительно, что в атеистические годы социализма лучшие пи­­сатели несли ту духовную нагрузку по неупущению душ человечес­ких­ в хаос – беспредел пошлости и бессовестности. Сейчас же сов­ре­мен­­ное, так называемое цивилизованное общество, кажется все ре­кор­­ды побило своей узаконенной аморальностью и не только бездухов­ностью, а бездушием. Это касается и современного "ис­кус­ства”. Луч­шие писатели того времени были посредниками между влас­тями и народом, поднимая вопросы социальные, бытовые, се­мей­ные, государственные. Трудно было то, что им разрешалось только "от и до”. О том, что часто писатель был "мирским духовником” сви­де­тельствует огромное число читательских писем. Люди обращались к пи­сателю-поэту, зная его по его произведениям как к близкому че­ло­ве­ку.

"Будто свежая щепа

Письма по избе,

Но от каждого – тропа

К чьей-нибудь судьбе. (…)

"Открываю в чью – жизнь

Дверь – рву конверт:

«Поддержи, заступись,

Защити, дай совет!..»

Добрый дай совет!»

– писал Яшин.

Пробивая просеку, расчищал её. Такие как он, искали духов­ный путь и вели за собой свое поколение. И поколение это, будучи нас­­­­ледником предшествующих христианских родов, еще по инерции бы­­ло носителем законов Евангелия, Его света, а русские писате­ли твор­­чеством своим воспитывали, поддерживали, подпитывая в че­ло­ве­­ке нравственную душевную основу, которая является краеу­голь­ным камнем для духовного роста человека. Призывающие к правде,­ нрав­­ственности, восполняя словом своим отсутствие храмов-про­по­ве­­дей – конечно, на мирском уровне. И были в людях горение и любо­вь, не было этой страшной убивающей теплохладности, безразличия.

Через пять лет после смерти Н. Рубцова, когда вдова А. Яшина вмес­те с несколькими писателями из Вологды и Москвы отпевали его в храме Святителя Николая, что в Кузнецкой слободе Москвы, свя­щен­ник сказал о нем: "Истинные поэты – это первые, кто идет за на­ми. Он шел не со Христом, но путем Христа, по его стопам”.

И писатели должны были воспитывать в людях чувства ответст­вен­ности, морали, хотя бы на уровне мирского понятия: Не обма­ны­­вай, говори правду, будь честен... И тогда такому опрятному че­ло­ве­­ку в жизни легко воспринять Истину, когда она коснется его серд­ца, и жить по правде Божией. И они это делали в официально ате­ис­тической стране, неся в себе свет Евангелия, завещанного им деда­ми, той самой Святой Русью, о которой мы вспоминаем, тоскуя.

Как солнце, когда заходит, над горизонтом еще какое-то время держит свет над землей и подсвечивает облака и прилегающую местность, так и тут: от Святой Руси свет был...

И сам писатель, удивляясь, вдруг открывает для себя простую истину, причину наших бед:

Давно обходимся без Бога:

Чего просить?

О чем молить?

Но в сердце веры хоть немного,

Наверно, надо б сохранить.

Именно обходимся, перебиваемся. А так – все есть у нас. Сколь­ко­ же это "веры хоть немного надо сохранить? Так сказано же: хотя бы с горчичное зерно. Храмы сейчас открываются, но души людские как-то особенно изощренно разоряют, а – они главные храмы.

Сейчас разрешено говорить о церкви, и многие, в том числе пи­­сатели, осуждая ушедших, почувствовали себя чуть ли не про­ро­ка­ми­ или праведниками и свободно пишут обо всем, используя большое ко­личество религиозных терминов.

Для Александра Яшина путь духовного прозрения, "переходный воз­раст” был мучительно труден. ”Из распутья, из бездорожья” он про­­бирался, к заветным святым словам, понимая их глубинный смысл, зная их силу как духовного меча. Каждое он поднимал, словно со дна как драгоценность, очищая, осматривая, проникая в смысл – так ли, верно ли?! Надо сказать, что, когда открываешь его поэ­ти­чес­кие тетради, то завораживает как он умел работать со словом: сколько ва­риантов! Многие строчки так точны, что жалеешь их брошенности: "Не стеснен никакою обидою...” Он шел к этим словам всеми сво­ими скор­бями, заблуждениями и открытиями, отчаяньем и верой. Сквозь тьму к Истине.

"Просто нет покоя нигде. Коль не в Бога, так хоть в Тебя, в Бо­го­родицу, должен верить. Просто трудно мне” – записывает он в тетради. Богородица как посредник перед Христом.

Как следствие мучительных переживаний в поисках своего пу­ти, различных проработок, непечатания – было порой и охлаждение к ра­боте, которая для него была не просто призванием, а формой жиз­не­деятельности, как он сам писал. И состояние этой духовной бло­ка­ды, крепостного рабства души было мученичеством. Интересно, что стар­цы говорили о том. что в последние времена христиане будут спа­се­ны не физическими подвигами, а "...терпением душевных скорбей! И те, кто понесет эти скорби душевные мужественно и терпеливо, по­лучат венцы большие, чем те, кто спал на земле, вкушал пищу раз в не­делю, стоял на столпе в молитвенном подвиге всю жизнь.”

Служение Яшина, было еще и воинским. Он был воин. Как встал на защиту Отечества в 1941 году, так остался стоять воином за Рос­­сию в своей жизни и деятельности. Он думал, что служит Со­ветской России, такой строй был в то время, а на самом деле той Рос­сии ка­кой бы она ни была или будет. Воин, охраняющий, за­щи­ща­ю­щий, ог­раждающий. Во время похорон на Бобришном Угоре земляки от­дали ему воинскую честь ружейным салютом.

И Владимир Солоухин подписывал ему свои книги как воину: "До­рогому Александру Яшину – поэту, человеку, бойцу с ощущением пле­ча”. И другая надпись как расшифровка: "Дорогому, русскому, чест­ному, мужественному, любимому А. Яшину”.

Сочетание крестьянина и поэта. Он засевает семенами слов чис­тые листы, как пахарь поле. Поле и лист бумаги. Обо всем этом есть в его творчестве. И классическая форма стиха – точность, ла­ко­ничность, образность, живопись, и вечные, глубинные темы. Всё его творчество говорит о несомненной духовности. Есть стихотворения напрямую говорящие о духовном поиске. Но почти в каждом есть об этом: строфа, строка... Темы бывают разные, но собственные искания не противоречат священному писанию, святоотеческому преданию, хотя всё – человеческое. Многие его стихотворения, если не напрямую, то подспудно являются иллюстрациями заповедей Божиих. О почитании родителей, о любви к ближним, даже о седьмой заповеди: "И я обманывал...” или "Счастливы однолюбы”. А о любви к Творцу – везде славит он мир Божий, нерукотворный, в котором всё создано для человека.. Почему мы не удивляемся, не благодарим за эту красоту!? Природу он называет "зеленой благодатью”. И противопоставляется это городской тюрьме без природы, созданной человеком. Об этом стихотворение "Все для человека,” да и многие другие.

Вот простое на первый взгляд стихотворение "О насущном”, "Свежему хлебу дивлюсь как чуду...” Это же своими словами – "Хлеб наш насущный даждь нам днесь...” И далее: "... Станут мои земляки сер­­­дечней... Будут горой стоять друг за друга”. И это тоже другими сло­­­вами: "Не хлебом единым жив человек”. И так почти каждое сти­хот­­ворение объемно, многопланово – второй, третий план в строчках, за строчками, в словах и за словами, фоном... А о любви к ближнему – не перечесть примеров.

Вот еще несколько кратких примеров. В начале своего пути поэт в стихотворении "Присказки” просит напутствия на жизнь у сво­ей бабушки, Авдотьи Павловны Поповой, а на самом деле – бла­гос­ловения "День наступал. Душа тянулась к свету. Наставь, родимая, на светлый путь!”

А разве о материальном благополучии, а не о нравственном сос­тоянии души человеческой такие стихотворерния как "Мы не­пол­ной жизнью живем”; "Мы все облучены” и другие. Или такое: о глу­хой зиме в нашем обществе той поры, лишенного даже звонницы – "Глухая зима”.

Одно из самых трагических стихотворений о смерти сына, где пря­мо говорится о двух мирах – "Саше”. А вот стихотворение о вере и доб­ре, о всем чего нельзя лишать будущее поколение : "Мы с детства ве­рили примете”... А "Весенняя болтовня”? Это же об одном из самых рас­пространенных грехов, особенно характерном для наших дней: пус­тословии, словоблудии, многословии. Это и про депутатов и про пи­сателей и про средства массовой агитации. А ведь за каждое празд­ное слово человек даст ответ...

И хотя одна из тем – удивления, восхищения созданным Твор­цом миром в творчестве Яшина везде есть, но есть и утверждение, что мы на этом свете в командировке, в дороге на постоянное место жи­тельство... –

"Продли мне, Боже,

командировку

на этом свете,

на этой планете.

Разве не о четком понимании, что там за чертой уже ничего нельзя будет ему самому изменить, говориться в стихотворении "Отходная”: "И никаких нельзя извлечь уроков.” Изменить может только помощь живых в молитве, в поминании.

Удивительно и стихотворение "Не умру”, когда перед ранен­ным бойцом на грани жизни и смерти встают вдруг важнейшие для не­­го картины жизни родной стороны. Есть свидетельства, что в таком крайнем положении человеку показывается вся его жизнь.

Стихотворение "Еще о собаках” кажется чисто политическое, но после высказанной ненависти к овчаркам, автор в последней стро­ч­­ке как бы остановившись, спрашивает: "А может, по-человечьи Их сле­­дует пожалеть?” Один из собратьев по поэтическому цеху воз­му­тил­ся: "Опять русская уморушка, всепрощение?!.” В духовном же пла­не Евангелие нас учит молиться за врагов и автор, сердцем по­ни­мая это, даже и не подумал менять строчку.

А вот еще одна из последних записей поэта в дневнике о том, что в нем два человека. "Все во мне из двух частей: одна – старая, а дру­гая – молодая (...). Один накопил мудрость. А другой еще только в на­ча­ле этого накопления.” Сравните: "... но если внешний наш че­ло­век и тлеет, то внутренний со дня на день обновляется” 2 Кор. 4.16.

Или стихотворение "Все можем”, которое в дневнике имеет вто­рое название: "Вот о чем речь”. Всё можем, все имеем: "Моря ру­ко­творные шумят там и тут, Отрогами горными плотины встают”. "... Из­лишние в Вологде умерим дожди...” "И на севере... Чего б ни по­се­яли – всё будет расти... Вселенную... Сдадим к заселению”... Кажется без­мерность возможностей современного мира и вдруг резкий поворот о самом человеке: "Когда ж мы научимся Друг друга беречь?” Тут сами собой приходят слова Апостола Павла: "Если... и знаю и имею дар пророчества, и все тайны, и имею всякое познание, и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я ничто.(2 Кор...)

"А не имею любви...” Яшин родился с любовью к своему Отчему краю, к Родине. "Тебе, любимая!” – назвал он книжку, посвященную 850-летию Вологды. Человек он был вспыльчивый, горячий, увлекающий­ся. Но как он все верно объяснял, когда писал нам, детям, что ссо­ры – это преходящее явление, а любовь – она вечная. Откуда он это знал всегда?! Такие хрупкие, ранимые, драгоценные человеческие отно­шения, а не восполняемые и не заменяемые, скрепленные только любовью.

Наталия Яшина
http://www.voskres.ru/
 
Категория: Люди искусства | Добавил: rys-arhipelag (30.12.2009)
Просмотров: 1366 | Рейтинг: 0.0/0